Длинный ноготь на старом, иссохшем пальце опускается в чернила. Я беру совсем немного, ведь их почти не осталось. Каждая капля в пустую, отзовётся болью. Потерянным словом.
А этого я простить себе не смогу.
Я пытался делать чернила из своей крови. Но ничего не получилось. Кровь старика ни на что не годна. И даже насекомые, столько лет доставлявшие многие неудобства, совершенно не обращают на меня внимание.
Хотя уверен, мой запах скорой смерти, уже призывает полчища других насекомых. Под землёй моей кельи уже копают ходы тысячи, тысячи маленьких лап, жвал.
И как бы не был бесполезен я сейчас, вскоре стану отрадой и пиром.
Великая библиотека стояла тысячу лет. Её строили колдуны прошлого. Они знали множество тайн. Они умели разговаривать и с камнем, и с водой. Даже с молнией. Здание в сто этажей, с огромными колоннами, с километровыми ходами, и гигантскими залами не треснуло. Несмотря на землетрясения. Не дрогнуло, несмотря на осады. Не постарело, несмотря на погоду.
В нём так же есть свет, так же тепло.
Вот только тихо стало. Никто не ходит, не пишет, не спорит. Великая библиотека мертва. И одинокий старик, пишущий последние слова её истории, скоро превратится в пыль.
Сколько лет ещё простоит монумент, символ мощи прошлого? Какой запас прочности, вложен в его стены? Увидят ли его другие, более мудрые? Те, кто в библиотеку будут ходить за знаниями, а не ради моды, не ради власти.
Вероятно. Должно так быть. Духовна сила бесконечных листов пергамента, тысяч табличек, всех иных видов записи, сохранения знаний не умрут вместе со мной. Не библиотекари создают жизнь, не писатели пишут книги, всё сила сплетает.
Сплетёт вокруг этого места и новых людей.
Кривой палец-кость выводит буквы. Они уже не так ровны и красивы, но упрекнуть мне себя не за что. Былая изящность осталась. И даже позволяю себе временами узорчатость. Ругаю, за впустую потраченную ценность. Но повторяюсь, ещё и ещё. Привычка.
В окне над столом темнеет. Я слышу ветер и неизвестных зверей. Раньше такое вызвало б восторг. Изучалось. Писалось. Обсуждалось. Неизвестность была вызовом, почти постыдным для жителей этих стен.
Но последний старик еле ходит. Дышит с трудом. Он не будет изучать неизвестных зверей. Он боится. И он принимает свой стыд.
Я принимаю свой стыд.
Умершие браться поймут.
Потомки простят.
Чаша с рисом нетронута. Последний друг, зачарованный ворон не приходил уже несколько месяцев. Это был мудрый и древний зверь. Жизнь ему подарил один из последних, кто знал тайны прошлого. И видимо магия ушла вместе с ним.
Если птица мертва, значит и остальным нам осталось недолго.
Огромная сила, бесконечные знания нас не спасли. Мы не стремились вложить их в бессмертное. Но воевали, мерялись властью, купались в богатствах, искали всё больших удовольствий.
Великая воля, на службе низких амбиций отрава смертельная.
Никто не заметил, что уже нет дороги назад. Что учить некому. Не кому содержать. Не кому строить.
Мир тот же, но мы разучились в нём жить.
Это шаги? А может сквозняк хлопнул дверью? Я хочу обернуться, но жалко чернил, они высохнут. Да и кости мои неподвижны. Позади никого нет, я это знаю. Так выглядит настоящее одиночество - надежда в каждой тени, в каждом шуме.
Я продолжаю выводить слова. Скрюченный палец работает правильно. Жидкая борода завязана в узел, что-б не мешалась. Пишу без помарок. когда-то был лучшим.
Тяжесть тряпья всё-же давит на плечи. Всё труднее тянуться к чернилам. Труднее дышать.
Раньше, давно смерть казалась освобождением. Думалось, это словно скинуть тяжесть доспехов. Останься я сейчас без тряпья, что изменилось бы? Полегчало бы?
Нет.
Нет.
Воспаряют - умирая в бою.
В старости - осыпаются.
Кто пролетел за окном? Он вернулся, мой старый друг ворон? Нет, это тень. Тень бесшумная. Она очень добра ко мне. Намекает о своём приближении. Я благодарен за это. Но злюсь, что так много не написал.
Поддерживаю руку, другой рукой. Две костлявые, бледные в серых пятнах, они складывают из знаков слова.
Дни истории, имена, идеи.
Злюсь, что экономил чернила. Мог бы успеть больше. Но кто знал. Момент своей смерти выбирать не дано.
Вдруг становится тепло и легко. Глаза лучше видят. Я пишу и пишу. Палец работает ловче, я помню себя студентом. Как ломали его, как сращивали, как гордились потом длинным ногтем библиотекаря.
В комнату входят друзья. Входит учитель. Все говорят, я пока разобрать не могу. Сейчас, сейчас я к вам, обернусь. Погодите последняя дата.
Хотя зачем тороплюсь? Я знаю, что теперь у меня есть всё время мира. Я смогу написать всё.
Я всё успею.
