Дождь, весь день с усердием поливавший город, к концу пар затих – его рабочий день тоже закончился. Орехин дождался Соню за оградой колледжа. В длинной куртке, напоминавшей грязно-жёлтый бесформенный балахон, из-под которого торчали худые ноги, обутые в кроссовки на массивной подошве (утюги – как называл их про себя Орехин), она была похожа на нищенку. Как будто кто-то большой и добрый сжалился над ней и пожертвовал свои огромные вещи.
Другие студентки дружно и весело выпархивали из дверей колледжа стайками, щебеча о чём-то, бежали к остановке. Соня брела одна. Орехин почувствовал к ней что-то щемяще-родное: он ведь тоже один, совсем один в этом свихнувшемся мире.
Соне не нужно было на остановку. Она пошла по мокрой, скользкой тропинке под деревьями, понуро опустившими почти уже голые ветки. Тропинка вела сначала за угол, потом через жухлый двор мимо старых, обшарпанных пятиэтажек. Орехин шагал за Соней на некотором расстоянии, раздражаясь из-за липнущей к подошвам грязи и из-за того, как нелепо и даже подозрительно он выглядит со стороны: преподаватель, крадущийся за студенткой… Но разговаривать в колледже или поблизости от него было нежелательно.
Когда тропинка вывела к нерегулируемому переходу через пустынную, заросшую клёнами и бетонными заботами улицу, он окликнул Соню. Она обернулась.
– Егор Александрович? – в глазах у неё промелькнуло удивление.
«Вот чёрт, как же сказать ей обо всём этом?» – растерялся Орехин, почувствовав себя до отчаяния глупо.
– Соня, я хотел поговорить с тобой о том, что происходит… – руки, в одной из которых он держал портфель, сделали какое-то беспомощное движение. – Я знаю, что ты тоже считаешь это всё ненормальным… Все эти воображаемые питомцы и заказники… – он с надеждой вгляделся ей в лицо: – Ты понимаешь?
– Понимаю, – серьёзно ответила девушка. – Но не совсем понимаю, что вы от меня хотите.
– Я не знаю, Соня…но надо же с этим что-то делать… что-то придумать… Я больше не могу смотреть, как люди сходят с ума.
Соня печально покачала головой, и Егору вдруг стало ясно, что то состояние, которое он переживает сейчас, она уже пережила и, кажется, смирилась с происходящим.
– Всё бесполезно, Егор Александрович. Я пробовала с ними разговаривать. Никто не слышит.
– Но я же слышу! Мы с тобой слышим друг друга!
– Вы да я… Что мы можем – двое против всех? Нас просто затопчут. Забьют камнями. Для них – мы сумасшедшие.
Она помолчала немного и призналась:
– Я иногда думаю, может, и правда, это со мной что-то не так, а не с ними. Это же я не такая, как все. Значит, дело во мне самой.
– Соня, не надо так думать, – попросил Орехин, внутренне холодея, но девушка, кажется, не расслышала.
– Пусть делают, что хотят, – махнула она рукой и пошла по переходу на другую сторону улицы.
Орехин смотрел ей вслед, на грязно-жёлтый балахон, худые ноги в кроссовках-утюгах и думал, что это не Соня уходит – уходит его надежда, такая же тщедушная и нелепая.
***
Ночью он снова не мог заснуть. Болела душа. За Лану, за Диньку. За Соню. За приятеля Серёгу. За Елену Николаевну. За соседа и его лабрадора… Голова лопалась от мыслей, словно сундук, забитый бесполезным барахлом. Егор ворочался, уговаривал себя поспать, ведь утром рано вставать на работу. Пробовал считать, но всякий раз сбивался со счёта и обнаруживал себя упрямо ворошащим «сундук» в поисках хоть какой-нибудь стоящей идеи.
Понимает ли сам раздухарившийся блогер Ираклий Наумов, что делает? Он, как паук, плетёт и плетёт свою паутину, сучит жирными лапами, опутывает попавшихся людей всё крепче и крепче, чтобы не вырвались… Взялся же откуда-то, вылез же из какой-то щели… Прихлопнуло бы его чем-нибудь! Сколько людей, тихих, безвредных, умирает каждый день. А этому типу ничего, живёт и здравствует!..
Орехин испугался самого себя: ещё никогда никому он не желал смерти. Повернулся на другой бок, к жене, надеясь, что вместе с положением тела поменяются и мысли. Она лежала спиной к нему на противоположном краю постели. Демонстративно отодвинулась подальше, да так и заснула, словно на противоположном краю пропасти. В груди у Егора тоскливо заныло: он понял, что скучает по Лане. По прежней. Обнять бы её, уткнуться лицом в шёлковые, пахнущие конфетами волосы… А утром, открыв глаза, увидеть, что нет и не было никаких воображаемых питомцев и никакого Ираклия. Или услышать в утреннем выпуске новостей, что его больше нет…
…Впрочем, гибель главного паука вряд ли спасёт его жертв. У него уже десятки, если не сотни, «обращённых» ассистентов-паучков, которые помогают ему плести сеть, и они продолжат начатое им дело, потому что верят (и это самое страшное) в то, что оно благое. Здесь нужно бороться и побеждать…только как? Чтобы бороться с Наумовым его оружием, надо быть равным ему по популярности. Егор себя в роли блогера не представлял. Занудный дядька в очках – вот кто он. Давать видеоуроки у него ещё получилось бы, но большее вряд ли. Здесь надо быть таким человеком, чтобы хотелось на него смотреть и слушать, чтобы он влюблял в себя…
Егор повернулся на спину, мысли перемешались, как стёклышки в калейдоскопе, и высветилась одна, совсем безумная: он должен найти способ встретиться с Ираклием и поговорить! Разобраться, кто он и что он. Объяснить ему, что он делает. А вдруг этот прыткий блогер уже и сам рад был бы остановиться, но не знает как, потому что его несёт им же запущенный и потерявший управление бешенный поезд?
***
Связаться с Ираклием оказалось не так-то просто. Личные сообщения в соцсетях у него были закрыты. На письмо с предложением встретиться и обсудить финансово выгодную сделку, отправленное по электронной почте, ответил помощник и попросил изложить суть вопроса ему. С организационного собрания для новичков-волонтёров, куда Орехин пришёл в старой куртке с глубоким, будто пещера, капюшоном и надвинутой на глаза кепке, Ираклий уехал в сопровождении такой плотной свиты, протиснуться сквозь которую было нереально.
Ни одна база данных в интернете не выдала Орехину ни номер телефона Ираклия, ни адрес. Тогда он взялся просматривать видеоролики «гениального» блогера, его прогулки с воображаемыми питомцами во дворе, надеясь увидеть что-то особенное, запоминающееся, чтобы можно было зацепиться и вычислить, где он живёт. Однако двор Ираклия ничего особенного из себя не представлял: на заднем плане однообразно покачивались серые стены панельных многоэтажек, маячили побеленные стволы деревьев, мелькали старенькие качели и общипанные клумбы – обычный двор, таких половина в городе… И вдруг на одном из видео в кадр на долю секунды вплыла красная «Лада Гранта» с открытой передней дверцей и светловолосой прямоугольнолицей женщиной, выходящей из-за руля. Автомобиль и женщина поспешно выплыли из кадра обратно, будто сдали задним ходом, но глазам этого хватило, чтобы зацепиться, а пальцам вспотеть от волнения: Галина Даниловна, у которой такая же стрижка и прямоугольное лицо, приезжает на работу на такой же красной «Ладе Гранте»!
Продолжение здесь: Питомцы (часть 7)