X.
С этой минуты начался тот продолжавшийся три дня крик, который был так ужасен, что нельзя было закрывшись за двумя дверями без ужаса слышать его. В ту минуту, как он ответил жене, он понял, что он пропал, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разрешено, так и остается сомнением.
— У! Уу! У! — кричал он на разные интонации. Он начал кричать по беларуcски: «Не хачу!» — и так продолжал кричать на букву «у».
Все три дня, в продолжение которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что ужасало его. Он не мог найти выхода из этой черной дыры. Найти выход ему мешало признание того, что его жизнь была хорошая.
То ли он заснул на какое-то время и увидел во сне, то ли это была галлюцинация его измученного мозга, но привиделся ему улыбающийся комедийный Исус с семейного фото-тритиха, Исус, похожий на него самого, Минимовича. Почувствовав надежду, Минимович потянулся к этому Исусу. Но в тот же миг голова Исуса преобразилась и стала другой. Теперь это была козлиная голова с длинными, широко отходящими в стороны рогами и с горящим факелом на макушке. Минимович узнал его. Однажды он интересовался в Интернете картами таро, думая, что что то из этого сможет как-нибудь ему пригодится в его декоративном разрисовывании стен. Это был Бафомет, и имя его было прочитанными наоборот сокращением от формулы «Templi omnium hominum pacis abbas» (“Настоятель Храма мира всех людей”). Минимович в ужасе отпрянул. Бафомет не улыбался, а сурово молчал и в глазах его был нездешний, страшный холод. Затем он ухватил сильными руками Минимовича за ноги и стал тянуть его, тянуть в эту черную, страшную дыру. Минимович очнулся и продолжил свой ужасный крик, но теперь его крик стал еще громче и еще ужаснее.
В конце третьего дня Минимович вдруг ясно понял одну мысль – всю его взрослую жизнь никто и никогда не любил его и сам он никого и никогда не любил.
В комнату вошла Киндзмараули. Минимович вдруг затих и обратил к ней свой взор. Он искал света. Это была последняя возможность на грани небытия обрести примирение с людьми и миром. Но в глазах Киндзмараули он увидел только ледяной холод, нечеловеческую мертвость души и желание того, чтобы он поскорее избавил ее от себя и своих страданий.
Минимович не кричал уже больше. Он остановился на своем убеждении, что его жизнь была хорошей. Он утвердился в этом в одном мгновении и значение этого мгновения уже не изменялось. Боль внезапно стала почти незаметной, а душа Минимовича пролилась как вода и растеклась в одно только переживание неописуемого, беспредельного отчаяния. Для присутствующих агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.
— Кончено! — сказал кто-то над ним.
Он услышал эти слова и повторил их в своей душе. “Кончена жизнь”, — сказал он себе. — “Была ли она?”.
Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер.
…..............................................................................................................................
Марк Минимович умер. Какой-никакой человек он был, но он был еще человек и потому можно сказать, что он умер. Пройдет время, мир изменится, и про конец существования античеловека нельзя уже будет сказать - “он, она, они - умер, умерла, умерли” Но это уже совсем другая история...
Виктор Шеметов.