Роль в моём понимании унизительная: без реплик, зато с танцем. Где-то в середине второго акта предстояло спрыгнуть с ящика, ритмично изобразить припадок и откатиться по полу за декорации, не задев по пути актёра главной роли. Он как раз катался встречным курсом, к рампе. Стыковка молодости и опыта грозила последствиями: он тяжелее, я – твёрже.
Прима – обрюзгший колобок, умело маскирующий забытые слова под мхатовские паузы. Если он вдруг краснел, пучил глаза, махал руками и кривил рот, все, кроме режиссёра, понимали: замкнуло. Режиссёр был приглашённый, модный, перманентно ищущий, ему некогда вникать в нюансы. Он восхищался актером главной роли, принимая конъюнктивит за глубокое, до слёз, погружение в материал. Остальная труппа определяла текущую стадию опьянения ведущего актера по оттенкам синевы его шеи. Если в гематоме проступали багровые жилки – спектакль под угрозой: градус упал до критической отметки, пора посылать монтёра сцены за шкаликом и папиросами. Трезвым приму не видел никто.
К заезжему режиссёру моментально приклеилось прозвище. Тщедушный, во взъерошенном буром свитере, он всё время хлюпал носом и дул в платок через усы. Сам нарвался. Нарекли Сморчком. Однажды он услыхал срамное погоняло в курилке, в безобидном, в общем-то, контексте. Рассвирепел и принялся возражать. С угрозами, слюной и молниями. Обстановка накалилась до отметки «в морду». Положение спас дипломатичный Андрей.
– Сморчок – лучше, чем Мошонка, правда же? – и улыбнулся. В карьере Андрея две главные роли. Во время зимнего чёса он бессменный Дед Мороз. Летом театр катает по пионерлагерям фургон с «Айболитом», где Андрей – Бармалей. А тут совместил образы. Талантище.
Под влажными усами Сморчка ржаво лязгнули зубные коронки. Раздался звук пылесоса, всосавшего окурок. С тех пор варяг стал меньше кричать. Но налёг на ехидство и крепкий кофе из термоса. Обиделся.
От спектакля к спектаклю зрело понимание: весь этот шик-модерн – не моё. Особенно обламывало стоять целый час неподвижно в ожидании «танца». А после судорог – втискиваться между декорацией и запасным занавесом. (В крохотных театрах закулисье – лишь фигура речи, не подразумевающая реальных квадратных метров).
За роль платили так мало и редко, что на представлениях у молодой растущей вазы отчётливо урчало в животе. Звук ставил под угрозу.
– Фарс в трех актах! Сверхзадача! Ты ваза на стене, которая обязательно выстрелит! – неистово тряс руками наш сморщенный гений, – А кто в зале поверит в то, что ты – фарфоровый, если ты весь первый акт урчишь?!
Станиславский недоделанный…
Сердобольный монтёр сцены перед представлением начал оставлять за декорациями хлеб с четвертинкой луковицы. В ожидании горбушки первый акт стал ещё томительней, а голод громче… Зритель искал в этом образе скрытые подтексты, критик хвалил авторский почерк за внимание к мельчайшим деталям.
Снять кого-нибудь с роли мог только Сморчок.
Монтёр научил меня рецепту уверенности. Очень просто: два по сто, пирожок с капустой, взболтать, но не смешивать.
– Не хочу быть «четвёртой вазой»! – на утренней репетиции выдохнул ультиматум пополам с перегаром.
И немедленно понял многое об устройстве провинциальных театров – этого человечества в миниатюре. Если коротко, раз ты четвёртая ваза, так стой и не урчи. Кроме тебя некому. Остальные – либо немощны, либо уже заслуженные. Все великие начинали с четвёртой вазы. И посмотри, где они теперь – Кощей, обезьянка Чи-Чи-Чи, Скоморошка. Тебе и так несказанно повезло: раз ты единственный, кто физически способен поднять Марину Федотовну, то скоро именно тебе достанется роль Принца. Марина Федотовна уже 15 лет бессменная Золушка, гордись, что будешь носить на руках городскую легенду. Тренируйся высасывать помидорки: в нашей авангардной версии «Золушки» будет откровенная любовная сцена. А это уже путь в большое искусство – возможно, гастрольный тур по городам Хакасии.
Марина Федотовна стукнула ресницами по напудренным щёчкам. Она так подмигивает, озорная шалунья.
Я не планировал в принцы. Возможно, у монтера сцены помимо рецепта уверенности имелось наготове ещё какое снадобье, но это уже алкоголизм.
– Хорошо быть королём! – вдруг басовито взревел задремавший на полу актёр главной роли. Золушка положила его голову себе на колени и начала баюкать.
Перспективы обнажились. Я стремительно перестал быть актёром.