Елизавета Никитична растерянно поправила волосы, хотя поправлять было нечего, – волосок к волоску, привычно и строго. Мария Григорьевна скрыла грустноватую улыбку: все эти годы Лизонька будто чувствует защиту – в неизменно строгом платье, в безукоризненно строгой причёске, во всей своей холодной строгости и суровости чувствует Лизонька защиту от былого, от тех дней своей юности, когда всё случилось…
А тогда, уж больше двадцати лет назад, Лизонька была весёлой и бойкой девицею, единственной дочкой небогатого купца Дегтярёва. Никита Парамонович всё же сумел нанять для дочки домашнюю учительницу, чтоб подготовить Лизоньку к поступлению в Мариинское училище: в те годы только стали открываться всесословные женские училища, и Дегтярёв горячо мечтал об образовании для своей Лизоньки. А учительница, серьёзная и строгая Анна Васильевна, от Лизонькиных проделок приходила в полное отчаяние: её ученица, случалось, куда-то пропадала с самого утра, а домой являлась к вечеру, в изодранном о терновые кусты платье, из чего не трудно было заключить, что Лизонька с окрестными мальчишками за день успела побывать на всех склонах Журавлиной балки. То вдруг исчезала половина испеченного к обеду пирога с яйцом и зелёным луком, а вскоре выяснялось, что в саду Дегтярёвых Лиза с мальчишками отпраздновали день Ангела Федюшки Ермолаева, – накануне Федюшка признался, что больше всего любит пирог с яйцом и зелёным луком, чтоб с такой румяною корочкой… Лиза увидела, как кухарка достала пирог из печи. Совпало: у пирога была такая золотисто-румяная корочка, будто пирог и пёкся исключительно для десятилетнего соседского Федюшки. Потом Лизонька отобрала у здоровенного, страшно нахального рыжего кота Ермолаевых маленького ужика: кот отловил его в придорожной траве и бессовестно забавлялся ужиком около амбара. Лиза поселила спасённого ужика в старую шкатулку без крышки. Ужик скоро пришёл в себя, покинул уютное жилище, что так заботливо устроила для него Лизонька… А Анна Васильевна едва ли не лишилась чувств, когда в своей комнате увидела змею, – со страху маленький ужик показался ей огромной степной гадюкою.
Учителя в Мариинском училище были в таком же отчаянии – от всего класса, где училась Лиза Дегтярёва. Девочки быстро признали её своею предводительницей и приходили в восторг от её, порой рискованных, но – тем более увлекательных затей. Однажды учитель арифметики, Кузьма Евграфович, остолбенел на пороге: класс был пустой… Не сразу рассмотрел Кузьма Евграфович, что ученицы – все до одной – спрятались под парты. Сделано это было в отместку: уж больно суровыми были замечания Кузьмы Евграфовича. Досталось и Петру Даниловичу, учителю словесности, которому всегда казалось, будто ученицы недостаточно выразительно рассказывают наизусть стихотворения. И на одном из уроков девочки вместо стихотворений бойко рассказывали словеснику назубок выученные правила по арифметике… Пётр Данилович разводил руками, вызывал очередную ученицу… и снова вместо стихотворения вынужден был слушать арифметические правила. Понятно, были среди учениц и такие, что боялись или не хотели участвовать в осуществлении придуманных Лизой Дегтярёвой планов по перевоспитанию излишне суровых педагогов… Но ещё больше не хотели девочки становиться предметом всеобщего презрения – за нерешительность и трусость. Перенести домашнее наказание было лучше, чем остаться в училище без подруг…
И лишь к выпускному классу Лизонька Дегтярёва вдруг неузнаваемо изменилась… Причина перемен была самой обычной: Лиза влюбилась без памяти в семинариста Володю Санникова. Любовь оказалась взаимной… А дальше последовало то, о чём, считала Мария Григорьевна, Лизонька должна была поведать сейчас своей ученице Насте Ерофеевой, – чтоб удержать её от непоправимой беды.
- Расскажи ей, Лизонька, – негромко повторила Мария Григорьевна.
Елизавета Никитична молчала. Ей очень хотелось плакать, – от жалости к этой, ещё вчера уверенно-дерзкой девочке… от жалости к себе, – к той, которой она была в далёкие, безвозвратные годы, и к себе, какою она вынуждена быть сейчас… Но уже давно Елизавета Никитична так научилась сдерживать слёзы, что теперь и не помнила, как это: просто заплакать. Она присела на краешек постели, погладила растрепавшиеся Настины волосы… Покачала головою:
- Не уберегла я тебя. – Горько усмехнулась: – Знаю, как вы с девочками не любите меня. И о твоих насмешках знаю. А я, когда начинала работать в гимназии, дала себе слово, что буду беречь каждую из вас. И была уверена, что ни с одной из вас не случится та беда, что со мною случилась… Ты любишь Костю?
От неожиданного вопроса классной дамы Настя растерялась. Костю Пименова она любила так, что жизни без него не мыслила… Того, что произошло у них в последний его приезд, Костя очень хотел. А Насте хотелось стать его женой. Больше всего на свете она боялась, что в Петербурге Костя найдёт себе другую невесту…
- Люблю, – прошептала Настя.
- И я любила. И мне казалось, что в мире больше ничего и нет, кроме нашей с ним любви. А он в семинарии учился. Считался лучшим семинаристом, – для него уж было приготовлено место настоятеля в монастырском храме. Жениться он не мог, не положено: он собирался посвятить свою жизнь служению в монастыре. – Елизавета Никитична улыбалась, а голос её вздрагивал: – Не положено было… жениться, раз монахом решил стать. А любовь разве ж разбирает, что там положено, а чего нельзя… Когда в училище начались экзамены, я была беременна. До сих пор об этом никто не знает.
- А… этот семинарист? – пролепетала Настя.
- И он не знал… и не знает. Окончил семинарию, служит в монастыре. Я не раз была в этом монастыре. Приходила к нему на исповедь… И не смогла признаться, что родила от него сына. Поэтому после исповеди и к причастию не подходила: какое же причастие, коли всей правды священнику не сказала… А в этих краях жила отцова двоюродная сестра, Марфа Игнатьевна. Своих детей у неё не было, и она меня любила, как родную. Отец с матерью не удивились, что после училища я захотела поехать к тётушке Марфе Игнатьевне: я была строптивой и самоуверенной девицею, и для них моё стремление жить самостоятельно было вполне понятным. Тётушка убедила их, что у меня будет хорошее место домашней учительницы. О моей беременности Марфа Игнатьевна скоро догадалась. Спасибо ей: тайну мою она никому не открыла… А Машенька, Мария Григорьевна, – племянница мужа Марфы Игнатьевны. Тогда она только-только окончила акушерские курсы. И я была у неё первою роженицей. И мой сын – первым младенцем, которого она приняла… Ещё задолго до родов тётушке удалось узнать про одну бездетную семью. Это была простая семья азовского рыбака – достойные муж с женою, которые днём и ночью молили Господа о даровании им счастья – стать родителями… Я сама отнесла сына в их посёлок и оставила на крыльце дома, где они жили. Тётушка подготовила для малютки красивое одеяльце – самое лучшее, какое смогла раздобыть. Мне очень нравилось это одеяльце… нравилось, что сын в него завёрнут, – я была почти девчонкой. И дом рыбака этого мне понравился… На какое-то время мне даже легче стало, что мой сын будет жить в этом доме. Ещё не светало, когда я положила сына на ступеньку крыльца. А уйти сразу не смогла: вдруг обессилели ноги, – так, что и шагу не сделать… И хотелось увидеть, как его найдут. Я спряталась неподалёку от дома рыбака, в густых зарослях крапивы, – совсем не чувствовала, как жалят её листья и стебли, не дышала… А сердце стучало так, что мне казалось, – сейчас кто-нибудь услышит этот стук и тут же увидит, что я прячусь в крапиве. Я очень боялась, что рыбак и его жена отнесут ребёнка становому приставу, а он отвезёт младенца в сиротский приют. Дождалась, как на крыльцо вышла жена рыбака. Она взяла моего сына и опустилась с ним на ступеньку крыльца. Я видела, как она баюкала его, слышала её ласковый тихий голос… А потом с рыбалки вернулся её муж. Он присел рядом, обнял её… и тоже говорил какие-то ласковые слова. Жена отдала ему ребёнка, и они ушли в дом. Какое-то время я была счастлива, что мой сын – у них. Тётушка Марфа Игнатьевна говорила, – не вспоминать… Забыть. Подыскивала мне женихов. А я вдруг перестала спать ночами. Вспоминала сына в том красивом одеяльце… Будто снова слышала, как он удивлённо покряхтывает мне вслед, – когда я оставила его на крыльце и ушла… Тётушка хотела, чтоб я обрела счастье в замужестве. И правда, – находились весьма достойные женихи. Но в душе моей была такая пустота, что там просто не осталось места ни для любви, ни для счастья… Счастье моё было в том, что сын мой стал сыном хороших родителей. Я старалась бывать в том посёлке, видела, как он растёт…
-И… Вы не сказали ему… им, что он Ваш сын? – шёпотом спросила Настя.
Елизавета Никитична помолчала, потом улыбнулась: – Самое удивительное, – у них, в семье этой, после того, как они моего сыночка взяли, ребятишки пошли рождаться, – почти каждый год. А приёмыша, сыночка моего, они всё так же любили… любят, – поправилась Елизавета Никитична. – Будто он им – роднее родного. Было бы по-другому… Может, и призналась бы я… что родила его. А так… Зачем я ему, такая мать, если у него есть она, его единственная мать. И – отец, и братья. Он вырос очень похожим на своего приёмного отца, – порою родной сын так не похож на отца.
- Но… Вы же несчастны… и одиноки.
-Их счастье стоит моего одиночества. А для меня ничего не изменится, если они узнают обо мне. Я не надеюсь, что сын полюбит меня, и я перестану быть одинокой. А тебе я это рассказала, чтоб ты много раз подумала, – прежде, чем что-то сделать. Я рада, что рассказала тебе о своей жизни. Раз не смогла уберечь тебя… от поспешной любви, может, уберегу от следующего неверного шага.
- А… Ваш сын… кто он?
Голос Елизаветы Никитичны снова стал сухим и холодным:
- Я уже сказала: этого никто не узнает. Никогда. Ни он сам, ни его мать с отцом.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 10
Навигация по каналу «Полевые цветы»