О первых встречах с литературным «тамиздатом», о том, как воспитать в себе талант влюбчивости, о секретах составления поэтических подборок, о семье писателей Чуковских. Беседовал Борис Кутенков.
I.
«Я должен отплачивать этим людям чем могу»
— Павел, создаётся впечатление, что для Вас литература и дружба неразрывны. Вы непременно упоминаете в интервью имена своих друзей — и живых, и ушедших, — причём делаете это с неподдельной благодарностью и чувством долга. Когда для Вас стал важен фактор человеческой благодарности? Идёт ли это от семьи или, может быть, скорее от школьного воспитания?
— Некоторые мои наставники и учителя (кстати, совсем не факт, что они догадывались о своём наставничестве по отношению ко мне) каким-то образом научили пониманию того, что вещество благодарности — которое можно попробовать в себе вырастить — окупается стократ. А ещё я где-то читал, что Корней Иванович Чуковский, мой кормилец, говаривал: «Добрым быть выгодно». Он, конечно, принижал себя в этой фразе, ведь множество раз бывал добрым и благодарным безо всяких рефлексий.
О себе мне говорить трудно. Как и всякий вменяемый человек, я бесконечно недоволен собою: бываю непоследователен, работа заматывает, случается, что и обязательства свои выполняю не в срок. И всё же я ничего не сумел бы сделать, если бы не это чудесное вещество благодарности. На него я уповаю именно потому, что, как мне кажется, слишком хорошо себя знаю. Оно помогает мне трезвее смотреть на многие вещи.
А ещё оно нередко совпадает с дружеством. Господь, как я чувствую, сделал мне подарок: отдельные литераторы, с которыми я связан общей судьбой и работой, оказались моими добрыми друзьями. В основном — старшими, хотя и в более молодом поколении есть немало дорогих мне людей, которым я всегда признателен за поддержку. Из «новообретённых» с радостью назову живущего в Казани филолога, поэта и музыканта Артёма Скворцова. Если же говорить о старших, то это прежде всего поэт и публицист Юрий Кублановский, который удивительным образом проявился в моей судьбе в нескольких ипостасях. С одной стороны, Юрий Михайлович, действительно, издавна — мой дорогой друг, и мне странно думать, что сейчас, когда мы с Вами разговариваем, — я уже постарше того Кублановского, каким он был в год нашего знакомства. С другой, он — классический литературный наставник: когда Юрий Михайлович заведовал отделом поэзии в «Новом мире», я некоторое время работал его помощником. Поверьте, мне было к чему приглядеться и чему поучиться у него.
— А когда случился момент вашего знакомства?
— На стыке конца 1980-х и начала 1990-х годов, когда Кублановский только-только начал приезжать в Россию после вынужденной эмиграции. Ему, помню, всё никак не возвращали гражданство (лишили по указу Брежнева). В конце концов — вернули, благодаря усилиям Юрия Карякина и поддержке Горбачёва. В то время я работал обозревателем «Независимой газеты», и попросил Юрия Михайловича об интервью. Мы сразу с ним подружились. Спустя недолгое время — тут я перехожу к ещё одной линии наших отношений — он оказался моим крёстным. …Я принял решение креститься, будучи совершеннейшим неофитом (впрочем, таковым остаюсь и посейчас, только в те времена я был неофитом очень юным). Когда ты неофит в возрасте — а мне сейчас пятьдесят шесть, — это предполагает хоть какой-нибудь жизненный опыт. А тогда я был просто как росточек «во поле, во пустом», и к тому же — ни одного верующего в моём окружении не было. Узнав, что я хочу принять крещение, Кублановский договорился со знакомым священником, и через несколько дней мы поехали в дорогое моему сердцу подмосковное Переделкино. Я принял крещение в храме, описанном в рассказе Солженицына «Пасхальный крестный ход».
Так Юрий Михайлович оказался моим духовным окормителем. И это было только начало. Я, кстати, уже тогда крепко любил его стихи.
Спустя несколько лет мы стали ещё и коллегами по работе в «Новом мире». Собственно, он-то и привёл меня однажды в редакцию. И я там прижился. (Улыбается). Знаете, есть люди, которые умеют рождаться с чувством благодарности, а есть такие, которые его в себе культивируют. Я — из вторых. Мне повезло: в «Новом мире» работаю уже двадцать лет, и все сотрудники редакции стали не только моими коллегами, но и добрыми товарищами. Кстати, я в редколлегии — самый младший.
В общем, если бы кто-то сказал мне тридцать лет тому назад, что выйду на такое плато, — я бы не поверил.
То же относится и к радиостанции «Вера», где тружусь уже десять лет, делаю две авторских литературных программы.
Мой продюсер и соредактор — замечательный литературовед, специалист по Льву Толстому — мой младший товарищ Андрей Тарасов (сын историка литературы и писателя Бориса Николаевича Тарасова). Похожая история сложилась и с журналом «Фома», где я с начала 2000-х веду стихотворную рубрику «Строфы». Пригласил меня к этой работе литератор и педагог Виталий Каплан, который издавна заведует в редакции отделом культуры. А мы с Виталием, между прочим, учились в одной школе и долго жили в одном доме: я — на втором этаже, а он — на шестнадцатом (где Каплан живёт и посейчас).
…Словом, могу только развести руками: как же мне везло!
И когда думаю об этом везении (которое на самом деле, конечно, есть Божий промысел), — то понимаю, что должен стараться отплачивать всем этим людям — чем могу. Только вот что меня смущает, Борис: а вдруг со стороны может показаться, что я расписал перед Вами весьма благочестивого и трудолюбивого гуманитария? Не хотелось бы. Ведь я не избегаю ошибок и перманентно попадаю в ситуации, при которых коллегам и друзьям приходится выслушивать мои разнообразные сокрушения.
II.
«Поэзия меня страшно раздражала и притягивала»
— На этом месте логично спросить о родителях. Кто они? Как воспитывали Вас? Ваша любовь к поэзии и прекрасная речь — от них?
— Родители прямого отношения к гуманитарному пространству не имели. Папа всю жизнь проработал врачом-гематологом в очень крутой по советским меркам и временам Центральной клинической больнице (или, как её называли в народе, «Центральной кремлёвской больнице», в Кремлёвке).
Мои родители развелись, когда я был младенцем, и только спустя двадцать лет мы начали общаться с отцом. Произошло это во многом потому, что в юности я много хворал (и мама нашла в себе силы однажды обратиться к отцу за врачебной помощью). С печалью думаю о том, как мало выпало нам с папой пообщаться.
Но в Вашем вопросе всё-таки есть и ответ. Мой отец был невероятный книжник, такой, немножко… «книжник-маньяк». Если он ставил перед собой цель прочитать/перечитать, например, какие-то сочинения Василия Аксёнова — то для начала он собирал все книги этого писателя. Читал он, помню, пять или шесть произведений одновременно.
Он долго и мучительно умирал. Навещая его в больнице, я видел на прикроватной тумбочке книги с закладками и ежедневник, в который он делал выписки. Именно благодаря ему и маме я очень рано открыл для себя таких, например, писателей, как Юрий Казаков и Константин Паустовский.
Профессионально же, повторюсь, мои родители никак не были связаны с гуманитарным полем: отец — врач, мама — биофизик…
— Но, наверное, они выписывали толстые литературные журналы?
— Да. Родители принадлежали к тем советским интеллигентам, которые, когда заканчивался год, вырезали из периодики полюбившуюся прозу, поэзию и публицистику. У нас дома до сих пор хранятся переплетённые фрагменты номеров журналов «Иностранная литература», «Новый мир» и «Наш современник». Отчётливо помню, что произведения замечательных прозаиков Бориса Екимова и Виктора Астафьева я получил из рук мамы. Как и сочинения забытого ныне писателя Гария Немченко. Так что какая-то гуманитарная «прививка» всё-таки случилась в моей судьбе.
То же относится и к моей бабушке, вдове генерала-лейтенанта. Она жила неподалёку от Арбата, в огромной квартире с дивной библиотекой. Тысячи изданий стояли в элегантных, я думаю, сделанных на заказ, шкафах. Собрание книг легендарного издательства «Аcademia» — просто зашкаливало. До сих пор вспоминаю неповторимый запах страниц и переплётов, невероятные иллюстрации, тиснения. Первый Пушкин, первый Шекспир и первый Свифт — пришли ко мне через бабушкину библиотеку, которую они с дедом собирали годами.
…Дедушка был гражданским и военным строителем, имел профессиональное отношение к довольно выдающимся объектам, таким, например, как Челябинский тракторный и Горьковский автомобильный заводы. Он построил первый газопровод и первый нефтеперерабатывающий комбинат, а в Москве, насколько я знаю, приложил руку к Театру Советской армии и Курчатовскому атомному институту. У них в семье, рассказывала мне бабушка, гостевали театральные и литературные люди, — как знаменитые, так и малоизвестные. Припоминаю сейчас имена Александра Яковлевича Таирова и Павла Массальского, например. Или — поэта Михаила Голодного.
Бабушка рассказывала, что иногда у них столовался совсем молодой Ролан Быков, у которого была, по её словам, «только одна пара штанов».
— А поэзию Вы любили с детства?
— Она меня раздражала и притягивала. Полюбил-то я её по-настоящему уже после школы.
Правда, был один случай. Лет в десять-двенадцать я — каюсь — залез к своему дяде (который был дипломатом-международником) в письменный стол и впервые в жизни увидел тамиздат. Это был очень красиво изданный, на папиросной бумаге, маленький том неизвестного мне писателя по имени Борис Пастернак. На обложке — странное, если не сказать, смешное, название — «Доктор Живаго». Какой-то частью своего сознания я догадался, что эту книжку на видное место ставить нельзя, что она не просто так спрятана в стол, и жадно принялся листать её — в поисках чего-то «откровенного». Попробовал начать читать и, конечно, ничего не понял. Листал-листал и на последних страницах наткнулся на стихотворение «Март».
— «Солнце греет до седьмого пота, / И бушует, одурев, овраг. / Как у дюжей скотницы работа, / Дело у весны кипит в руках»…
— Да! И со мной что-то случилось (потом, правда, утихло). Спустя годы я несколько раз вспоминал свой «ожог» от этого стихотворения с его невероятным концом. «…Настежь всё, конюшня и коровник. / Голуби в снегу клюют овёс, / И всего живитель и виновник, / Пахнет свежим воздухом навоз». … Никогда я раньше не думал, что можно так прекрасно написать в стихах об обыкновенном коровьем дерьме! (Смеётся).
— Я знаю, что близкие отмечают среди Ваших качеств умение влюбляться: в книгу, в писателя, в новую литературную встречу. Наш разговор это подтверждает.
— Сложно говорить о себе со стороны, но, скорее всего, они правы. Наверное, это чувство хорошее — ведь в нём заложено что-то живое.
Я совершенно не смог бы трудиться, например, академическим преподавателем или работать на кафедре. Я бы заскучал. Мне важно вот что: не потерять моей всегдашней спасительной доверчивости при общении и работе с людьми. И если удаётся сохранить её — например, по отношению к предмету, о котором я говорю публично, — то мою «миссию» можно считать почти выполненной. Хотя всё это и не совсем «научно».
Может поэтому, например, я стараюсь не называть свои лекции (которые иногда читаю младшим и старшим школьникам) — именно «лекциями»; мне нравится называть их «беседами», и я дорожу этим словом.