Сергей Проскурин - о жизни в Останкино в 1950-х годах и извлеченных уроках.
Двухэтажные бараки, в одном из которых я жил (3-й Новоостанкинский проезд, 12), были построены в 1935 году для строителей метрополитена. Таких домов было немало по окраинам Москвы. Они предназначались для рабочих, строителей, студентов. В зависимости от этого и места их возведения возникали названия микрорайонов. Наш, в Останкино, именовался Пушкинский студгородок - по поселку Пушкинский, на месте которого был построен.
Итак, идет 1953 год, я играю с детьми около дома. Обычный вечер обычного дня, и, как обычно, идет с работы знакомая тетя, которая всегда со мной здоровалась и дарила конфету. Почему она это делала, я не знал. Тетя не была подругой моей мамы, никогда не бывала у нас в доме, а просто жила в соседнем подъезде. Но я уже привык, что она всегда меня угощает.
В этот день тетя так же поздоровалась со мной. В ожидании получения своей конфеты я подбежал к ней, но она ее почему-то не дала. «Может быть, забыла? - подумал я. - Если так, надо ей напомнить!». И я напомнил. Тетя смутилась и сказала, что у нее сегодня нет конфеты. Порывшись в сумочке, она протянула мне сушку. Я схватил ее, сказал «спасибо» и побежал играть, тут же забыв обо всем этом.
Через какое-то время из окна второго этажа, где мы жили, раздался необычно строгий мамин голос:
- Сережа, домой!
Привыкший слушаться маму и не ощущая за собой какой-либо вины, я побежал домой. Мама встретила меня очень сердитой - совершенно непонятно, почему.
- Ты что, просил у тети конфету?
А я уже и забыл об этом. Ведь я не просил, а спросил, просто напомнил.
- Я не просил, - быстро ответил я.
- Зачем ты врешь? Тетя пришла и принесла для тебя конфету, которую ты у нее попросил!
Мама взяла в руки воспитательный инструмент, которым для нее служил портновский сантиметр, и быстро оказала воспитательное воздействие. Воздействие было скорее эмоциональным, чем физическим, но очень сильным. Небывало сильным! Лицо мамы всегда было ласковое и веселое. Даже когда хмурилось или сердилось, оно всегда оставалось слегка лукавым и добрым. А тут оно покраснело от искреннего негодования.
- Как ты мог попросить?!
Я тогда не понял, в чем заключался мой проступок, но в меня, в мое подсознание навсегда встроился мамин императив: никогда ни у кого ничего не проси!
Этому закону я подчинялся всю последующую жизнь. Это был блок, выставленный на уровне подсознания, который мне так и не удалось преодолеть, хотя я и пытался. Но надо признаться, что иногда это приносило какую-то пользу.
В 1961 году в пионерский лагерь "Космос" от института "Гипромез", недалеко от станции Катуар, в котором работал мой отец и где я отдыхал каждое лето, приехала иностранная делегация из Финляндии. В лагерь почти каждый год приезжала какая-нибудь делегация - из Венгрии, Болгарии, Чехословакии или ГДР. Были и обмены детей на отдыхе: в нашем лагере отдыхал зарубежный отряд, а наш выезжал к ним. Правда, я никогда в эти обмены не попадал.
Делегация из Финляндии, в которую, как нам сказали, вошел даже миллионер, разбившись на группки, ходила по лагерю: заходили в корпуса - летние деревянные финские домики, - на спортплощадки, в столовую. За ними, как полагается, тянулись стайки детей, периодически выкрикивающих:
- Пурукуме еа?
Я не знал, что это означает, но мой бывалый приятель объяснил:
- Чудак, это же жвачка!
Такое слово я знал. Правда, только слово.
Иностранцы раздавали жвачку, конфеты, а иногда даже шариковые ручки, бывшие в те годы у нас экзотикой - в СССР они не производились и не закупались. Иметь шариковую ручку было несбыточной мечтой каждого советского пионера. Ее не надо заправлять чернилами, она не течет и не пачкается, ею можно писать любой стороной, а не следить за правильным положением пера.
Одна из групп финнов остановилась около нас. Через переводчика они спрашивали, как нам живется в лагере. Мы дружно отвечали, что хорошо, и многие сразу начинали канючить жвачку. Кому-то что-то перепадало. Я стоял в последних рядах и смотрел. Я никогда не видел иностранцев, тем более, живых миллионеров. Интересно, они такие же, как мы, или чем-то отличаются? Мое молчание и заинтересованный взгляд, видимо, произвели впечатление. Одна из женщин подозвала меня и насыпала в мои ладони и жвачку, и конфеты, и значки, положила даже шариковую ручку! Такого богатства не было ни у кого. Она погладила меня по голове, что-то сказала, и ее группка пошла дальше.
Однако богатство в моих руках было недолго. Воспитательница нашего отряда сказала: нельзя, чтобы у одного было всего так много! Она оставила мне значок и конфету, а остальное забрала. Но я был не в обиде - мне досталась конфета, а что это такое, я знал.
Все воспоминания о старом Останкино можно прочитать здесь.