Все наши деды, как по отцовской, так и по материнской линии, участвовали в войнах. Не было ни одного мужчины в нашем роду, который бы не послужил, не повоевал и не пролил бы крови за Отечество. Да что там мужчины, даже двоюродная твоя бабушка, Зоя Николаевна, в гражданскую была комиссаром, а Великую Отечественную командовала партизанским отрядом. Очень интересная женщина была, удивительная рассказчица.
Как сядет про подвиги свои рассказывать боевые, что на одной войне, что на другой, да так у неё красочно и необычно получается, да события такие всё удивительные, что людей в хату набьётся – взрослых, ребятишек, тьма. Оторваться не могут, пока их разгонять не начнут. И что характерно, все истории трагичные, многие связаны со страданиями, смертью, голодом, мучениями, а она настолько иронично и самокритично их рассказывает, как бы смеётся смерти в лицо, при чём как над собой, так и над окружающим миром, что все слушали, как заворожённые и не создавалось впечатления ужасов, бойни, даже наоборот, местами весело было, так только она умела.
Нашей семье повезло, из всех, кого призывали или добровольцем уходил, а было это по моим подсчётам, не меньше пятнадцати человек разных родственников, не пришёл с войны только один, дед Семён, погиб на Воронежской дуге в сорок втором. А все остальные, раненые, перекалеченные, но вернулись домой, а это было по тем временам большой удачей. Правда, конечно, как ни крути, всех их война задела, никто здоровья не нажил. Все до единого болели, мучились ползущими осколками, последствиями ранений, контузий, сердцем. Все они, мужчины и женщины нашего рода, прошедшие войну, жили в среднем до шестидесяти, больше Бог не давал, а умирали кто от чего, от разных причин, но дольше шестидесяти одного никому не суждено было жить. Получается после войны где-то лет пятнадцать-двадцать прошлое поколение жило, ну всё равно, хоть сколько-то при мире довелось…
Отец мой, твой дедушка, Пётр Лукьянович, воевал только в Великую Отечественную, он же с четырнадцатого года, ему в революцию было всего-то три годика. Кстати, удивительный факт – с четырнадцатого года и он же четырнадцатый ребёнок в семье, во какое числовое совпадение. Семья – бедняки, голытьба, в самой что ни на есть российской глуши в селе Перекопном в Саратовской губернии. Так было положено в те годы в селе, детей по многу рожали, не смотрели, кто беден, кто богат. Правда умирало тоже порядком, из шестнадцати детей в семье только половина до совершеннолетия дожила, врачей тогда никаких не было, лекарств разумеется тоже, так бабка-повитуха, она же ведунья, с травами своими, одна на всю округу.
Первым ребёнком в семье моего отца, Петра Лукьяновича, был Фёдор, Фёдор Лукьянович, твой двоюродный дедушка. Он родился в 1895 году, прошёл три войны и две революции. Единственный из всех сыновей он успел повоевать в Первую мировую. Служил на Западном фронте пулемётчиком, воевал с немцами. Тогда же пулемёт был орудием массового поражения. Солдаты по старинке шли в атаку ровным строем, а пулемёт, это было техническое новшество, косил такой строй, как по линейке. Ведь только в ходе сражений выяснилось, что современные по тогдашним меркам пулемёты и скорострельные орудия могли остановить лобовую атаку буквально любого количества пехоты.
В 1915-м, когда немцы впервые применили газовое оружие, у города Болимова в Польше, дед Фёдор тоже попал под хлор, был серьёзно отравлен, кроме того получил контузию и попал в госпиталь. Чудом остался жив. Он не любил вспоминать тот страшный момент, только изредка говорил нам, пацанятам, когда приходил в гости к брату, нашему отцу:
- Газ - страшная вещь. Немчура-то, она сначала газу на нас напустила из баллонов, так потом ещё и газовыми снарядами обстреляла. Думали выкурить нас. Но плохо они русских знали, никто из окопа не вышел, ни один не побежал. За счёт того и удержались.
Нам, ребятишкам, конечно, было страх как интересно узнать про те события, ни книг, ни телевизеров же не было, одно развлечение – рассказы, да гармонь. Ну и клянчили мы: «Расскажи, да расскажи», дед Фёдор иногда в хорошем настроении, особливо, когда выпьет, начинал вспоминать:
- А было так - сидим мы в окопе, и главное ведь предупреждали, разведка, пленные, что немцы какую-то очередную подлость задумали, баллоны странные навезли, подключают, а нашим отцам-командирам хоть бы хны. Говорят, вот-вот должны противогазы прийти, сидите не дёргайтесь. Не успели, конечно, когда хлор начали закачивать в наши окопы, да снаряды газовые полетели, никаких противогазов в помине не оказалось. Сами-то унтера, да офицерьё, как жаренным запахло, на коней попрыгали и поминай как звали. А нам приказ – ни шагу назад, за то мы их в 18-м потом на штыки всех и подняли…
Началось всё не сказать, что неожиданно. Чего-то подобного мы и ждали, особливо как отцы-командиры золотопогонные дёру дали, что аж пятки сверкали, уже тогда сразу стало нам всё понятно. Сидим мы, значит, в окопе, я пулемёт снаряжаю, все готовятся к худшему, а тут как белый туман откуда-то к нам сверху полез. И такой плотный, как молоко. Я сразу сообразил, полотенцем голову обмотал и на дно окопа рухнул. А он, туман этот, течёт сверху и народ пожирает заживо. Ваську Кременчуга, товарища моего боевого, второго номера, за несколько минут сожрал. Тот при мне как начал кашлять, да за грудь хвататься, а потом как безумный сделался, ходил шатался, будто бес в него вселился. А через несколько минут посинел и отдал Богу душу.
Я про газ наслышан уже был, знал, что за зараза, старался не дышать, только через мокрое полотенце понемножку, когда уже совсем невмоготу. А вся моя рота так и попадала замертво, глаза вытаращив, да кашлем захлебнувшись. Люди прямо навалом валились, как мешки, и я под трупами оказался, в самом низу. Это видимо меня и спасло. После газа немцы стали нас из орудий обстреливать, да так, что подняться невозможно. Так тут вот трупы моих мёртвых товарищей меня второй раз спасли. Они же меня в тот день три раза спасали. Потом немчура попёрла, а меня под горой мёртвых тел не заметили, так я там и остался, один из всей роты, выживший. А ведь мороз стоял жуткий. Тела давят, закоченели, земля промёрзла, кашель душит. Ну всё, я тогда подумал, конец мне пришёл, не так, так эдак подохну, да тут дивизия генерала Гурко подоспела и выбила немцев обратно. Они дальше стояли, и их газ вообще не коснулся. И что удивительно, нашли меня-таки под горой трупов, уже без сознания, не бросили.
Вот так вот, три раза меня мертвецы спасли. Правда отравился я тогда конкретно и обморозился, да ещё слегка контузило, короче чудом жив я остался, в госпитале потом даже не помню сколько провалялся, все дни в один сплелись, как в тумане...
Рассказывал это нам дед Фёдор, а мы знали, что он до конца жизни так здоровым человеком и не стал. После газового отравления, совмещённого с контузией, его странные припадки преследовали. С головными болями, галлюцинациями, падучей… И что удивительно, приступ всегда с безумного хохота начинался. Если видишь, как дед Фёдор засмеялся без причины ни с того ни с его, всё, минут через пять свалится на пол и биться начнёт в судорогах, привыкли уже к этому во дворе, что поделать, эхо войны.
*****
Жил дед Фёдор от нас с отцом можно сказать по соседству, в обычном бараке в Ершове, на улице через квартал. Это был высокий, худой, жилистый старик, под шестьдесят лет, крепкий и несгибаемый, как старый дуб, с короткостриженными полностью седыми волосами, горбатым носом и торчащим кадыком. У Фёдора были огромные ладони и сильные пальцы, когда он здоровался, казалось, что пресс сжимает твою кисть. У него было худое, морщинистое, жёлто-чёрное лицо. Цвет такой оно приобрело от постоянного загара. Обтянутые кожей, как пергаментом, выдающиеся скулы периодически играли желваками. Зубов у деда Фёдора почти не осталось. Он ходил исключительно в старой выцветшей гимнастёрке, подпоясанный кожаным ремнём со звездой на пряхе, штанах-галифе и стёртых, поношенных сапогах.
При всех своих ранениях и солидном по тем меркам возрасте, дядя Фёдор, мне-то он дядькой приходился, хоть был с виду глубоким стариком, был уникальный «ходок». Он двигался стремительным шагом, загребая своими длинными ногами-оглоблями с какой-то нечеловеческой скоростью. От Ершова до речки Узень, где мы купались и ловили рыбу, было километров девять, не меньше. Мы туда, кроме как на велосипедах, и не рисковали ни на чём больше добираться. А дед Фёдор, шёл своим размашистым шагом, напоминая огромного паука, стремительно, как ураган, двигаясь по прямой с животной выносливостью, при этом пешком перемещался на огромные расстояния, всегда обгоняя нас, пятнадцатилетних подростков на велосипедах.
Мы часто ходили с ним «в ночное» на реку. Перед этим обязательно воровали картошку в огородах, брали удочки, фуфайки или военные телогрейки и оставались с ним потом на берегу на всю ночь. Печь вкусную рассыпчатую картошку на костре, варить уху из свежепойманных линей, курить самокрутки, за что часто получать подзатыльники, какое же это удовольствие... И конечно слушать рассказы деда Фёдора о революции и гражданской войне, времени, пропитанном для нас романтикой и аурой героизма. На берегу, у реки, собирались мы с Толяном, его племянники, внуки, а также все дворовые ребятишки. Когда сгущались сумерки, мы набивали животы картошкой и ухой, и под пляшущие в костре красные всполохи, потрескивающие на горящих в костре ветки, надевали телогрейки и ложились вокруг костра:
- Дед Фёдор, а расскажи про Чапая!
- Опять что ли, да сколько можно? Давайте может про что другое? Про революцию, про товарища Фрунзе, или про то как немцы нас газом травили?
- Нет, хотим про Чапая!
Конечно, Василий Иванович был для нас легендарной личностью, герой гражданской войны, про него сняли кино, и мы играли с пацанами во дворе в чапаевцев, и при этом наш собственный дед служил у него в дивизии. При всём богатстве выбора другой альтернативы не было.
- Ну про Чапая, так про Чапая…
- А какой он был… Чапай? – спросил Толян с дрожью в голосе.
- Чапай-то… Как тебе сказать… Крутой он был, хоть и молодой. Самый крутой мужик из нас всех, а годков ему всего-то тридцать или чуть больше. И не то чтобы по росту или телосложению великий, это-то как раз у него было самое, что ни на есть обычное. А вот внутри, как будто огонь пламенный в нём жил. Он же не боялся никого и ничего – ни чёрта, ни дьявола, а в бою словно смерти искал. Всегда первый на своём бешеном белом скакуне в бой с шашкой наголо, Выстрел коня его звали последнего. Хороший конь, до Выстрела – Чечик был, серый в яблоках. И сколько коней его в бою переубивало, штук тридцать, не меньше, прямо под ним убивает скакуна, а Чапай живёхонек, как заговорённый. Но больше он любил на автомобилях ездить, Форд у него был знатный, у какого-то буржуя экспроприированный, вот он всё на нём разъезжал, Василий Иванович наш.
И вот вроде в его лице ничего примечательного не было, а надо сказать симпатичный он был: усы знатные, ничего не могу сказать, таких усов во всём белом свете не сыщешь, и ещё волосы он любил причёсывать красиво, не то что Котовский… А самое необычное в нём – это были глаза. Сине-зелёные, пронзительные как, два изумруда, колдовские глаза. Он бывало, как на тебя зыркнет ими, и земля из-под ног уходит, ужасть, до самых пят пробирает. Было в них что-то… толи от Бога, толи от дьявола… Он же родом из Чебоксар, а что они там чуваши эти исповедуют, чему поклоняются, Бог их знает.
- А Петька?
- Что Петька?
- Был Петька, как в кино?
- Петька? Был у нас в 25-й стрелковой дивизии боец красной армии Пётр Исаев, ординарец-порученец при Василии Ивановиче. Ллюбил его шибко, говорят не смог себе его смерти простить, что правда, то правда. Вроде даже на себя руки после смерти Василий Ивановича наложил, грех на душу взял… Да что там говорить, каждый из нас, чапаевцев, за Василия Ивановича готов был жизнь отдать. Он же из наших, из крестьян, войну первую солдатом прошёл, как и мы все почти, брата нашего понимал, ну и говорить был мастак, верили мы в него, и не страшно было с ним в бой идти…. Я бы вот, была б моя воля, без раздумий голову за него сложил.
- А Анка?
- Какая Анка?
- Ну как в кино, Анка-пулемётчица!
- Не, ребятки, Анки, я что-то не припомню. Я пулемётчиком был, на тачанке ездил, а женщин к этому делу не подпускали, по себе знаю, сила для этого нужна большая, мужицкая… Хотя кто его знает, Василь Иваныч голова был, к тому же видный, бабы его любили, не знаю, может и была какая Анка… Ведь в конечном-то итоге он за бабу-то и погиб. Так что, запомните, ребетня, всё зло от них, от баб…
Ну ладно, так вот. После того как я в госпиталь попал на Первой мировой, долго я по больницам всяким отлёживался, почитай до самой революции, а как гражданская началась, меня всё пытались опять на войну спровадить, но тут уж дудки. Собрались мы тогда с братками-солдатами, офицерьё на штыки, а самих поминай, как звали. Ну и как-то сразу примкнул я к Красной Армии, они за правду шли, за нас, бедняков, а на офицерьё, да бар, я и так за всю жисть насмотрелся. Попал я в двадцать пятую стрелковую дивизию к самому легендарному комдиву Чапаеву по воле случая, пулемётчиком на тачанку. Тогда приказ Чапаю пришёл – идти на Урал, на Туркестанский фронт. Там атаман Дутов поднял восстание казаков в Оренбурге. Кроме того, в тех местах окопалась отдельная Уральская армия беляков. Фрунзе – голова, они с Василий Ивановичем, после того как того в высшей школе красных командиров обучили уму-разуму, высокие цели преследовали – взять Уральск, потом пойти на Гурьев, откуда открывался выход на Каспий, а это же нефть, чёрное золото, большие перспективы для страны.
Много мы повоевали, много хороших побед, боёв было. Я к 25-й дивизии примкнул в родном Саратове, через который она шла, дальше - на Самару, она потом Куйбышевом стала, потом в Бузулук, Бугульму, Белебей, почитай всю Башкирию прошагали, ну это так сказать мимоходом, цели то у нас другие были. Боем взяли Уральск. Было в нашей дивизии больше четырёх тысяч штыков, тачанки, пушки, всё как положено, да такой комдив лихой - ничего не страшно. Шли мы дальше на Урал не останавливаясь, и вот, взяли Лбищенск…
В этом самом Лбищенске и случилась та злополучная история… В нём Чапай решил склады обустроить, чтобы фронт снабжать, что-то ему там больно приглянулось. И мы все, вся дивизия, пошли вперёд, тремя большими группами, а он задержался на время. Я попал в «Сахарный полк», который двигался на станицу Сахарное, два других шли на Гурьев, там была наша основная цель, в нём та самая главная контра и окопалась – Бородин, Сладков и Толстов.
Что я могу сказать Вам ребятушки… Война - это не то, что в кино показывают. Всё там гораздо страшнее. Это кровавая бойня. А когда русский на русского идёт, так это вообще, ужаснее не придумаешь. Ещё в Святом писании предсказано – «…Отец на сына, брат на брата…». Короче почти конец света. У красноармейцев же дури хоть отбавляй – им руку прострелит, так они другой стреляют и рубят, ногу оторвёт – ползком на врага ползут. А штыковая атака, а конница, когда в атаку идёт? Не дай вам Бог увидеть всё это своими глазами. Человеки тут и там кто без руки, кто без головы, кто кричит, у кого кишки наружу, кровища хлещет, аж земля словно израненная… Как вспомню - до сих пор жуть берёт. А тогда ничего, казалось нормальным, ко всему привыкаешь… И все ж главное свои, все русские, и все за идею…
Но самые страшные бойцы, рубаки, скажу я вам, ребятушки – это уральские казаки. Нет страшнее и свирепее человека, чем казак. Мы, когда ещё в Первую мировую с чехами воевали, так у них такой приказ был – в бой с казаками вступать, только при численном превосходстве один к пяти. Один казак пятерых чехов стоил. А самые страшные из рубак – бородачи. Они же бород не брили совсем, и если борода ещё маленькая, значит казак молодой, а чем больше борода, тем он матёрее, опытнее. Они и во всех войнах при царе участвовали, и сами по себе разбойники опытные, вольницу защищали. Всю жизнь в войнах, драках, да грабежах. К тому же старого уклада, домостроевцы, новых идей не принимали.
А мы же шли, как шли, каждую станицу боем брали и дальше. По одиночке бородачи то что, так, блоха для целой дивизии. Они всё больше с семьями в леса сбегали. Новой власти не признавали, для них же Царь, Бог – это свято, а мы, красные, кто? Бесовское отродье. Да к тому же, что греха таить, жрать что-то надо, а они все как один люди зажиточные, ну и баловали мы, куда деваться, то запасы отберём, то скотину. Кроме того, как Чапай узнал, что это за люди, а они же кремень, камень, силы немереной, духа непоколебимого, не перекуёшь их… Ну и издал он приказ, казаков всех в расход, в плен не брать, вместе с семьями, а дома палить.
И казаки, все как один со станиц через леса, да степи к белоказакам Уральской белой армии примкнули и собралась их силища – почти тысяча рубак-бородачей в полной амуниции, да на конях. Сила страшная. Чтоб вы понимали, как бились бородачи, скажу только, что они не били, не кололи, не стреляли, раненых не оставляли. Такая сила была в них нечеловеческая, воля и бесстрашие, что они человека живого сходу разрубали, от папахи до седла. Напополам. При чём за одно мгновение, тот даже среагировать не мог. Быстрее пули и ветра, бесшумные как призраки, на родных конях, которые им как жёны, да ещё знают каждый угол, каждый куст, каждый пригорок, а уж Лбищенск этот, ихний райцентр, так вообще, как свои пять пальцев, в отличии от нас, которые там без году неделя окопались.
*****
Ну вот, устроил значит Чапай в Лбищенске тыловой склад обеспечения – амуниция, боеприпасы, провиант, медикаменты, всё туда свезли обозами. И штаб себе Василий Иванович тоже там соорудил. Получилось так, что мы тремя полками ушли вперёд, а он позади фронта остался, в штабе. А почему остался, спросите вы? Вот то-то и оно… бабёнка там одна ему голову молодую вскружила, соколу нашему. Поддался он на чары уральской красавицы-колдуньи, совсем как с катушек съехал. Тут воевать надо, враги со всех сторон, а он все дела побросал и со своей Аграфеной день и ночь милуется, оторваться не может. Вот и получается, что она как Далила из Самсона всю силу из Чапая выпила и до смерти его довела…
- Дед Фёдор, а кто это такие - Самсон и Далила?
- Ну это, Володька, давай я в следующий раз вам расскажу сказочку старинную про Самсоновы волосы, да не перебивай ты, сбиваешь…
Ну вот мы вперёд с боями шли, бились с Уральской армией беляков, а Чапай в тылу остался, в Лбищенске, со своей Аграфеной, будь она неладна. И главное, основные наши силы, все ушли вперёд, а с ним в городе – только штабные, тыловики, обозники, да хозяйственники-кладовщики. Они ни ружья в руках в жизни не держали, ни пороху не нюхали. Единственная боевая сила тогда в Лбищенске была – школа младшего комсостава Красной армии. Туда лично Василий Иванович, самых лучших из молодых солдат отбирал, но было их всего-навсего 150 человек сержантов… Всех Чапай выпроводил подальше, чтобы не мешали, только Петьку того самого, ординарца, в Лбищенске оставил, и с ним штабные командиры, да обозники… При чём штабные, как самой нашей 25-й дивизии, так и всего Туркестанского фронта. Говорят, пили они там по-чёрному по какому-то поводу, а Чапай всё перед Аграфеной своей бравировал, хвастался значит. Ему же всегда в жизни с бабами не везло. Одна жена красивая, да гулящая, вторая - нелюбимая, их, кстати и звали-то обеих одинаково – Пелагеи, вот видать и нашла коса на камень…
Мы продвигались с боями вперёд, брали станицы одну за другой, шли широким фронтом к Гурьеву. Беляков было в разы меньше и потом, половина – крестьяне, силой загнанные под ружьё, те при любой удобной возможности кто в лес, кто к нам. В основном дрались с нами белоказаки-сладковцы, был у них такой атаман, Сладков, но численное преимущество было за нами, и казалось они обречены… Но… улыбнулась им удача на время. В виде тех самых казаков-станичников, бородачей, которые в леса ушли со занятых нами станиц, что мы попалили. И набралось их немного ни мало, а целая тысяча человек. Там вся армия-то Уральская белая - тысяча, а тут такая, понимаешь подмога…
И придумали белый генерал Толстов с полковником Бородиным и атаманом Сладковым коварный грязный план предательский. Они решили с помощью этих казаков ход войны переломить, Красную Армию головы лишить. Хитрая контра оказалась. Вроде наши части уже почти у Гурьева стоят, а они всё планы строят, не сдаются, упыри проклятые, сволочь белогвардейская… Придумали они ночью Лбищенск взять и Чапая убить. Разработали план, да такой детальный говорят, что каждый шаг, каждый дом, каждая улица там по минутам расписаны, по шагам просчитаны. Казаки же там всё с малолетства знали. Все роли распределили, тыщу разделили. За сотней район, за десяткой улица, за пятёркой квартал, силы расписали, план составили коварный, хитрый, подлый.
Передовые отряды вперёд километров на семьдесят продвинулись, наш плотно застрял у Сахарной, правда бились мы знатно, стреляли пушками, пулемётами, всё-таки вооружение у нас было на высоте. И вот наступала пятница, 5 сентября. Я в уме прикидывал, что до субботы мы точно Сахарное отобьём у беляков и покутим здесь вдоволь, станица-то богатая, явно что-то да найдётся, эх не надо никогда загадывать вперёд...
В ту самую ночь с четверга на пятницу казаки и напали на Лбищенск. Они, пользуясь, тем что знали местность, каждый куст, каждую ложбину, сумели со стороны Гурьева по степям обойти дырявую линию фронта, наши части, практически незамеченными. Целая тысяча головорезов просочилась, как песок сквозь пальцы… Как назло, опустился вечерний туман, и вся эта банда спряталась в кустах, да в низинах, оставаясь невидимой. Ни один дозор, ни один разъезд Лбищенский их не заметил.
Ровно в 3 часа утра, по часам, 5 сентября казаки начали атаку. Разведчиками без шума были взяты караулы, после этого занята окраина, отряд из тысячи сабель начал втягиваться на улицы городка. Однако находившийся на мельнице красный караул заметил было белые цепи и, прежде чем разбежаться, сделал винтовочный выстрел в воздух… Но это было бесполезно.
Помните песню, ребята? «…Там вдали у реки засверкали штыки, это белогвардейские цепи…», вот всё как про ту страшную ночь написано… Двор за двором, дом за домом „зачищали“ казаки городишко. Сдававшихся тут же отправляли на тот свет без шума, а сопротивляющихся ожидала участь быть разорванным бомбой или разрубленным шашкой. В окна домов летели гранаты, многие, застигнутые врасплох сдавались в плен, не оказав сопротивления, но их на месте ставили к стенке. Это же были обычные обозники, неподготовленные, не умеющие обращаться с оружием, они были баранами на заклании. Озверевшие, почувствовавшие вкус крови казаки, под личным руководством полковника-упыря Бородина, войдя в раж и упиваясь чувством мести, проливали реки крови, разрубая беззащитных людей шашками пополам, не оставляя шанса на выживание.
Изредка в домах отлавливали и тут же расстреливали комиссаров и штабных. Всего в ту ночь было уничтожено беляками почти две тысячи ни в чём не повинных людей из роты обеспечения. А для поимки Василия Ивановича был выделен аж целый специальный взвод под командованием подхорунжего Белоножкина, так его боялись его, сокола нашего. Этот Белоножкин вошёл во двор дома, где располагался штаб Чапая, и увидел осёдланного белого коня, которого кто-то изнутри дома держал за повод через прикрытую дверь. Беляки открыли огонь, напугавший коня, который и выволок из дверей дома державшего его того самого Петьку. Думая, что это и есть Чапай, весь взвод ринулся к нему, чем воспользовался настоящий комдив, сбежавший в этот момент из дома через окно, но получивший-таки от Белоножкина в этот момент предательский выстрел в спину, поранивший руку.
Единственное бой банде озверевших казаков, которые рубили людей направо и налево в ту кровавую ночь, людей, которые не оказывали им никакого сопротивления, дали сержанты школы младшего комсостава. Только они противостояли нелюдям в человеческом обличье и оказали им ожесточённое сопротивление, правда их было всего сто пятьдесят человек, поэтому почти все погибли в неравном бою, но сумели прорваться к штабу комдива и даже пытались отбить его у догоняющего взвода Белоножкина, вступив с ними в уличное сражение, но к ним приближалась лавина белоказаков. Чапай несмотря на ранение отстреливался до последнего, но в ходе боя, ещё одна пуля попала ему в живот… Последние несколько молодых красных бойцов сумели спустить теряющего силы комдива на берег Урала, оторвать по пути дверь с одной из хат, на которой и попытались перевезти истекающего кровью командира через реку, толкая дверь с ним перед собой. И у них почти получилось… Но к противоположному берегу дверь приплыла уже с мёртвым Василием Ивановичем, светлая ему память. Схоронили его тут же, на песчаном берегу Урала, чтобы тело не досталось врагу на растерзание и поругание.
*****
Это всё я узнал у одного из двух выживших в той бойне красных сержантов, которые лично везли умирающего Чапая через Урал. Мы же узнали о том, что Лбищенск, а затем и Уральск взяты, а наш командир убит, только через пару дней. Вдруг все наши три отряда почувствовали резкую нехватку боеприпасов и продовольствия, обозы перестали приходить. Мы, сахарный полк, ещё как-то держались, у нас всё-таки была батарея и командир очень экономный, грамотный из «бывших». Второй отряд отстреливался до последнего патрона, потом беляки его взяли полностью в кольцо и полностью уничтожили.
Объединившись сахарный полк с третьим отрядом, кинулись назад, в Лбищенск, чтобы отомстить за нашего командира, скакали, бежали, ехали без передыху, к вечеру третьего дня состоялся бой, но у беляков и казаков не было шансов, столь разъярённой и беспощадной была наша месть за Василия Ивановича. Ну а потом, мы взяли и Лбищенск, и Уральск и Гурьев и вышли на Каспий, погнав по его обледенелому берегу тех самых Толстова с Бородиным, расстреляли Колчака, а все оставшиеся главари беляков - Деникин, Юденич, Врангель, бежали из страны, но смерть всё равно настигла их вскоре, как месть за нашего Василия Ивановича, нашего бессмертного комдива…