VIII.
Прошло еще две недели. Минимович уже не вставал с дивана. Он не хотел лежать в постели и лежал на диване. И, лежа почти все время лицом к стене, он одиноко претерпевал все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все ту же неразрешающуюся думу. Что это? Неужели правда, что смерть? И внутренний голос отвечал: да, правда. Зачем эти муки? И голос отвечал: а так, ни зачем. Дальше и кроме этого ничего не было.
С самого начала болезни, с того времени, как Минимович в первый раз пошел на прием к доктору, его жизнь разделилась на два противоположные настроения, сменявшие одно другое: то было отчаяние и ожидание непонятной и ужасной смерти, то была надежда и исполненное интереса наблюдение за деятельностью своего тела. То перед глазами была одна почка или кишка, которая на время отклонилась от исполнения своих обязанностей, то была одна непонятная ужасная смерть, от которой ничем нельзя избавиться. Эти два настроения с самого начала болезни сменяли друг друга; но чем дальше шла болезнь, тем сомнительнее и фантастичнее становились соображения о почке и тем реальнее сознание наступающей смерти. Стоило ему вспомнить о том, каким он был три месяца тому назад, и то, что он теперь; вспомнить, как равномерно он шел под гору, — чтобы разрушилась всякая возможность надежды.
В последнее время того одиночества, в котором он находился, лежа лицом к спинке дивана, того одиночества среди многолюдной Познани и своих многочисленных друзей и знакомых и присутствия жены, — одиночества, полнее которого не могло быть нигде: ни на дне моря, ни в земле, — последнее время этого страшного одиночества Минимович жил только воображением о своем прошедшем. Одна за другой ему представлялись картины его прошедшего. Начиналось всегда с ближайшего по времени и сводилось к самому отдаленному, к детству, и на нем останавливалось. Когда ему приносили сливы, он вспоминал о сливах, которые росли на огороде у бабушки в белорусской деревне под Гродно, об особенном вкусе этих слив и обилии слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний того времени: пионерский лагерь, игры с друзьями... «Не надо об этом... слишком больно», — говорил себе Минимович и опять переносился в настоящее. Ему приносили стакан воды, он вспоминал родник в белорусском лесу и как приятно было напиться прозрачной, кристально чистой воды. И опять останавливалось на детстве, и опять Минимовичу было больно, и он старался отогнать эти мысли и думать о другом.
И опять тут же, вместе с этим ходом воспоминания, у него в душе шел другой ход воспоминаний — о том, как усиливалась и росла его болезнь. То же, чем дальше назад, тем больше было жизни. Больше было и добра в жизни, и больше было и самой жизни. И то и другое сливалось вместе. «Как мучения идут все хуже и хуже, так и вся жизнь шла все хуже и хуже», — думал он. Одна точка светлая там, позади, в начале жизни, а потом все чернее и чернее и все быстрее и быстрее. «Обратно пропорционально квадратам расстояний от смерти», — подумал Минимович. И этот образ камня, летящего вниз с увеличивающейся быстротой, запал ему в душу. Жизнь его, Минимовича, ряд увеличивающихся страданий, летит быстрее и быстрее к концу, страшнейшему страданию. «Я лечу...» Он вздрагивал, шевелился, хотел сопротивляться; но он уже знал, что сопротивляться невозможно, и опять усталыми от всматривания, но не могущими не смотреть на то, что было перед ним, глазами глядел на спинку дивана и ждал, — ждал этого страшного падения, толчка и разрушения. «Сопротивляться нельзя, — говорил он себе. — Но хотя бы понять, зачем это, в чем смысл всего этого? И того нельзя. Можно было бы найти какое то объяснение, если можно было бы сказать, что я жил не так, как надо. Но это невозможно, немыслимо. Это не так!», — говорил он сам себе, вспоминая всю законность, правильность и приличие своей жизни, все свои успехи в стяжании достатка и почета от “уважаемых членов общества”. “Этого невозможно допустить”, — говорил он себе, усмехаясь губами, как будто кто-нибудь мог видеть эту его улыбку и быть обманутым ею. — “Нет объяснения! Мучение, смерть... Зачем?”