VII.
Киндзмараули вернулась поздно ночью, вошла на цыпочках в его комнату, посмотреть, что с ним. Он услышал ее, открыл глаза и поспешно закрыл опять. У его постели сидел Микола.
- Как ты, Маркуша? - спросила Киндзмараули.
- Все равно.
- Давай Микола сделает тебе укол обезболивающего.
Он согласился и она ушла.
Часов до трех он был в мучительном забытьи. Ему казалось, что его с болью суют куда-то в узкий черный и глубокий мешок, и все дальше просовывают, и не могут просунуть. И это ужасное для него дело совершается с страданием. И он и боится, и хочет провалиться туда, и борется, и помогает. И вот вдруг он оборвался и упал, и очнулся. Все тот же Микола сидит в ногах на постели, дремлет спокойно, терпеливо. А он лежит, подняв ему на плечи свои кривые, исхудалые ноги; все та же ночная лампа с абажуром, и та же непрекращающаяся боль.
- Уйди, Микола, — прошептал он.
- Ничего. Я посижу.
- Нет. Уйди.
Он снял ноги с плеч Миколы, лег боком на руку, и ему стало жалко себя. Он подождал только того, чтобы Микола вышел в соседнюю комнату, и не стал больше сдерживаться и заплакал, как ребенок. Он плакал о своей беспомощности, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости Бога, об отсутствии Бога. «Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?..» Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?» Потом он затих, перестал не только плакать, перестал дышать и весь стал внимание: как будто он прислушивался не к голосу, говорящему звуками, но к голосу души, к ходу мыслей, поднимавшемуся в нем.
- Чего тебе нужно? — было первое ясное, могущее быть выражено словами понятие, которое, он услышал. — Что тебе нужно? Чего тебе нужно? — повторил он себе. — Чего? — Не страдать. Жить, — ответил он.
- И опять он весь предался вниманию такому напряженному, что даже боль не отвлекала его.
- Жить? Как жить? — спросил голос души.
- Да, жить, как я жил прежде: хорошо, приятно.
- А как ты жил прежде, хорошо и приятно? — спросил голос.
И он стал перебирать в воображении лучшие минуты своей приятной жизни. Но — странное дело — все эти лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем не тем, чем казались они тогда. Все — кроме первых воспоминаний детства. Там, в детстве, было что-то такое действительно приятное, с чем можно бы было жить, если бы оно вернулось. Но того человека, который испытывал это приятное, уже не было: это было как бы воспоминание о каком-то другом. Как только начиналось то, чего результатом был теперешний он, Марк Минимович, так все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое. И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем ничтожнее и сомнительнее были радости. Начиналось это со школы. Там было еще кое-что истинно хорошее: там было веселье, там была дружба, там были надежды. Но в страших классах уже были реже эти хорошие минуты. Потом, когда он стал заниматься стрит-артом и ходил ночью на железнодорожную станцию в своем родном беларусском городе, чтобы разрисовывать вагоны, тогда тоже были эти хорошие минуты. Воспоминания о первой любви к женщине – и это было хорошее. Потом все это смещалось, и еще меньше стало хорошего. Далее еще меньше хорошего, и чем дальше, тем меньше.
Прощание навсегда с родной Беларусью и переезд в Польшу. Пьянство и осознание того, что воображение и творческие задатки иссякли. Признаки старости, все более и более явственные. Встреча с юной Киндзмараули, долгое ожидание пока, не имея сил души идти иной дорогой, она придет к нему, овладение ею, визиты к ней на квартиру, которую он снял для нее, брак с ней, которго она добивалась, чтобы получить польское гражданство, свадьба, запах изо рта жены, и секс, и притворство. И эти заботы о деньгах, и так год, и два, и десять, и двадцать и все время — все то же. И что дальше, то мертвое. Точно равномерно он шел под гору, воображая, что идет на гору. Так и было. В общественном мнении он шел на гору, и ровно настолько из-под него уходила жизнь... И вот готово, умирай!
Так что же это? Зачем? Не может быть. Не может быть, чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь? А если точно она так гадка и бессмысленна была, так зачем же умирать, и умирать страдая? Что-нибудь не так.
«Может быть, я жил не так, как должно?» — приходило ему вдруг в голову. «Но как же не так, когда я делал все как следует?» — говорил он себе и сейчас же отгонял от себя это единственное разрешение загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное. “Чего ж ты хочешь теперь? Жить? Как жить? Жить, как ты жил раньше? Да я же не виноват!” — вскричал он со злобой. — “За что?” И он перестал плакать и, повернувшись лицом к стене, стал думать все об одном и том же: зачем, за что весь этот ужас?
Но сколько он ни думал, он не нашел ответа. И когда ему приходила мысль о том, что все это происходит оттого, что он жил не так, он тотчас вспоминал всю правильность своей жизни и отгонял эту странную мысль.
Продолжение следует...
Виктор Шеметов.