УЧЕБКА
После трех дней пути нам приказали покинуть вагоны и построиться в колонну по четыре. Строиться по одному мы умели (что может быть проще?), но по четыре… Проблематично!
С горем пополам мы все же построились.
Тогда перед линией встал подполковник, худой и длинный, и скучным голосом сообщил:
– Вы прибыли в Мышанскую сержантскую школу ракетных войск стратегического назначения. Должен заметить, что вам посчастливилось попасть в элитные войска. Вы должны гордиться тем, что вам оказана такая высокая честь…
Он замолчал и даже будто растерялся. Спохватившись, после минутной заминки, прокричал:
– В расположение части, шагом… а-арш!
И мы пошли.
На территории сержантской школы нас встречали солдаты, выстроившиеся в две линии вдоль дороги.
Мы почему-то очень солдатам обрадовались – началось самое настоящее братание: мы стали совать им («на память!») часы и электробритвы, а кое-кто даже и деньги, с жаром доказывая, что им они на гражданке больше пригодятся, а нам-то еще служить и служить.
Солдаты охотно принимали подарки и благодарили. Правда, чуть позже выяснилось, что солдаты прибыли на службу всего лишь на день раньше нас и были такими же призывниками, как и мы. Стало обидно, и мы едва не передрались.
Командиры загнали нас в баню, после которой нас переодели в форму. Старшина долго подбирал сапог под мой миниатюрный размер ноги, недовольно бурча:
– Наберут же лилипутов, а ты мучайся, обувку подбирай. Держи – меньше не бывает. Да и форма на тебе – как на зайце макинтош.
Кстати, сам старшина был моего роста – вот разве что нога у него была размера на два побольше.
После бани я долго искал знакомых ребят. Сделать это было непросто – одетые в форму, все казались одинаковыми, так что насилу отыскал. А после переклички нас отправили по казармам на отдых.
Я забрался на второй ярус койки и, подложив руки под голову, заснул крепким, младенческим сном. Мне снились деревенская дорога и речка с крутым изломом обрыва…
Разбудила меня отборная ругань. Оказывается, старшина давно скомандовал «Рота, подъем!», и все уже одевались, путаясь в рукавах и штанинах: один я сидел на койке китайским болванчиком. И это было еще полбеды: спал я, положив голову на руки, и они от неудобной позы совсем затекли, онемели и висели безжизненными плетями.
– Всем отбой! – гаркнул он, когда все оделись. – А вот с курсантом мы займемся подъемом – по зажженной спичке.
Эта зажженная спичка была его «коронным номером», который мне не раз пришлось испытать на себе. К моменту окончания учебки она почему-то стала медленнее гореть. Может, спички отсырели, кто его знает… Но в тот, первый раз она сгорала просто стремительно, и я никак не успевал вовремя одеться. Наконец Ратников обреченно махнул рукой:
– Легче зайца научить курить, чем дурака отбою…
Назавтра нас распределили по классам. Нашему взводу досталась вполне мирная профессия – сантехника. Но на самом деле мы должны были обеспечивать смыв остатков горючего при заправке ракет. Кто знает – дело опасное.
Ну и наряду с «сантехникой» пошла, само собой, муштра и зубрежка Устава караульной службы.
…На одном из построений командир батареи подполковник Кукарин сообщил, что завтра батарея отправится на сбор колорадского жука с огородов воинской части. Как мы обрадовались! Хоть какая-то разрядка в череде однообразных дней!
И вот, идя по коридору казармы и предвкушая предстоящий день, я неожиданно услышал доносившийся из сушилки голос Владимира Высоцкого: «Это я – истребитель. Мир-р вашему дому-у-у…». Нам было запрещено иметь даже транзисторы и фотоаппараты – а тут, выходит, кто-то магнитофон раздобыл?
Но на бетонном полу сушилки сидел голый по пояс парень и под гитару пел голосом Высоцкого. Курсанты, сидевшие вокруг самодеятельного певца, тут же возмущенно закричали мне: «Закрой дверь!». Я вошел и прикрыл дверь. Так я узнал курсанта по прозвищу «Батарея». Правда, он тогда еще был просто курсант, а «Батареей» стал чуть позже – как раз на картошке.
…Мы полдня сражались с проклятым жуком, а нашей победой и не пахло. Казалось, этот треклятый жук материализуется из воздуха! Да еще белорусское солнце пекло до одурения, так что мы к обеду скисли и обмякли.
Старшина сжалился и построил нас для похода в казарму. Мы поплелись по пыльной дороге в часть. Но не прошли мы и ста метров, как раздался голос старшины:
– Вспышка слева!
Мы поступили так, как нас и учили: упали на землю, головами направо. И тут же заорал Ратников:
– Кто кричал? Кто отдал команду?
Сразу «поступила команда»:
– Батарея!
Мы, поднимая облако пыли, потопали строевым. Мы не могли понять – что случилось? Ратников же кричал, его голос ни с чьим другим не спутаешь…
И вдруг снова:
– Вспышка слева!
И опять Ратников орет:
– Чья команда? Батарея!
До казармы было не больше трех километров, но нам, чтобы их преодолеть, понадобилось два часа с гаком – и все из-за этих «вспышек слева».
Ратников, багровый от злости, бегал вокруг нас, лежавших на земле, и кричал:
– Отставить! Чья команда?
– Сами же кричал! – отзывались курсанты.
Если бы мы знали, что за проказник издевается над нами, уставшими и голодными, наверное, он бы пожалел о своих выходках. Но его имя мы узнали позже. А в учебке, грязные и измотанные до предела, мы просто попадали в умывальне на пол.
На следующий день командир батареи вызвал из строя курсанта Валюшина и зачитал приказ о переводе названного курсанта из учебного центра в действующую часть. Так мы познакомились, а заодно и распрощались с талантливым имитатором голосов – курсантом «Батареей». Я тогда и не предполагал, что через год судьба сведет нас снова, но уже в действующей части.
…В один из дней нашему взводу приказали выступить в малый караул – от караула большого он отличается тем, что в него ходили без боевых патронов, просто с автоматом. Старшим наряда был помощник командира взвода сержант Макущенко.
Это был очень приметный во всех отношениях человек. Рослый, здоровый и симпатичный парень, он был кумиром нашего взвода. Характер имел, можно сказать, добродушный – по армейским меркам. Сам он был из Запорожья, и мы охотно навесили ему безобидное прозвище «Казак».
Он никогда не кричал на курсанта, не возмущался, а ровным голосом с легкой улыбкой укорял провинившегося солдата своей всегдашней поговоркой:
– Что ж ты, гусь лапчатый, натворил?
Маршал Жуков тысячу раз прав был, когда сказал: «В армии командуют только двое, я и сержант, остальные работают». Такое мог сказать только знающий солдат, великий человек.
И вот Макущенко повел нас в малый караул. Начиналось все хорошо, и ничто не предвещало беды.
Да, чуть не забыл – с Сашей Макущенко нас связывала простая человеческая дружба. Он видел во мне не подчиненного, не курсанта, а прежде всего художника (я неплохо рисовал). Он и сам имел большую тягу к живописи, и свободные вечера мы проводили за беседами об искусстве.
Так было и в карауле. Отправив часть курсантов на пост, мы сидели в караулке, пили чай и мирно беседовали о рисунке. Остальные курсанты, вернувшиеся с поста в одежде, как и положено в карауле, спали на нарах.
Вдруг в дверь резко застучали. Я, отставив стакан с чаем, кинулся открывать, не спросив пароль, чего требовал устав караульной службы.
В следующее мгновение меня развернуло на месте, и у горла замер штык-нож:
– Так-то, сержант, охраняем вверенное имущество? – спросил майор: именно он держал у моего горла штык-нож. – Тебя, курсант, давно бы в живых не было, будь другое время…
Он оказался проверяющим из штаба учебного центра – и проверял как раз добросовестность несения караульной службы. Его солдаты, вооруженные, толпились позади, а сам майор явно ощущал себя героем.
Посреди ночи, зачитав нам Устав караульной службы, он снял нас с постов и вызвал другой наряд.
Я чувствовал себя кругом виноватым.
– Как же я забыл про пароль?
А Макущенко в казарме встряхнул меня за плечи и сказал:
– И на старуху бывает проруха. Я во всем виноват, только я один.
– А что теперь с нами будет?
– Ну, мне звание задержат, а тебя пожурят хорошенько и заставят Устав учить.
Большой и сильный, он не умел злиться.
Так для меня началась полоса неудач.
Началось все с курсанта Вихорева, вернее, с его жадной зависти. Ему сильно приглянулось доставшееся мне новенькое одеяло.
Как-то раз после случая с караулом я вошел в казарму и увидел свою кровать разобранной. Вихарев заправлял свою кровать новеньким одеялом. Я подошел и посмотрел на бирку, пришитую к уголку, – одеяло-то мое. Я возмутился и потребовал отдать одеяло.
– Старшина все кровати перевернул, – сказал Вихорев, – искал, наверное, что-то. Так что я взял то одеяло, которое нашел на полу.
Тут я не сдержался и треснул ему в морду. Вихорев ответил, и началась драка – не сразу нас разняли.
Мое «отличительное поведение» в карауле и в казарме стало поводом для сбора комсомольского собрания, на котором меня расчихвостили по первое число. Да и другие случаи бывали.
В конечном итоге я решил, что буду жить по Уставу, и посмотрим, что из этого получится. Тем временем наши шестимесячные курсы сержантов завершались. Знакомый сержант из «института прапорщиков», с которым мы работали художниками на цикле, все красочней расписывал то, как хорошо в боевой. Я-то не догадывался, что он преследовал одну цель: закрепиться на моем месте. И он своего добился.
Я как репей прицепился к полковнику Соколову с просьбами отпустить меня в боевую часть.
– Что тебе там делать? – искренне недоумевал он. – Тут ты в отпуск два раза съездишь, старшиной домой вернешься, и вообще служба в дивизии во сто крат почетнее.
Но я был непреклонен. В конце концов, полковник Соколов, скрепя сердце, согласился отпустить меня в боевую часть.
На прощание мы сфотографировались с Макущенко, и я поехал.
В БОЕВУЮ
Мы с Макущенко ломали голову: как бы мне попасть на Украину, откуда был родом сам сержант? Ходили к старшине, смотрели командировочные списки, пытаясь понять – какой же вариант «украинский»? Ситуация осложнялась тем, что в списках были указаны только суммы за проезд, а не пункты назначения. Это может показаться странным, но не надо забывать, в каких войсках мы служили. Наконец, мы остановились на том варианте, куда поездка стоила два шестьдесят. Наверняка на Украину, раз так мало! Тут же совсем недалеко!
– А за тридцать рублей – это куда? – глядя на список, поинтересовался я.
– Это к белым медведям или на белые плантации хлопка, – пояснил старшина. – Хочешь к белым медведям или к Макущенко на родину?
– К Сашке на родину!
Откуда мы могли знать, что за два рубля шестьдесят копеек я попаду опять же в Белоруссию, но уже ближе к Прибалтике, в леса Витебской области?
При распределении я попал в первый дивизион. И началась служба. Оказалась она далеко не малиной, но мы стали жить по суворовскому принципу: «Солдат сам себя веселит».
Меня назначили командиром отделения водоснабжения и канализации в эксплуатационно-ремонтной роте. Между тем мои познания «по сантехнической части» были нулевыми – в учебке-то я только и делал, что плакаты рисовал.
На мою удачу, в роте уже был сержант, отвечающий за водоснабжение части. Я оказался не у дел – стал «праздным сержантом». Быть праздным сержантом в суровых войсках – не особо почетная миссия. И тогда я решил заняться своим драгоценным здоровьем: без труда «устроился» больным в лазарет.
В шестиместной палате нас было четверо. Один десантник, один «летун», один «вовик» (из внутренних войск) и один ракетчик, то есть я. Приняли меня в «болезный коллектив» радушно, а «летун» так и заявил – добро пожаловать начальству в наши хворые ряды. Почему начальство? А потому что все их части охраняли наш ракетный полк.
Затем «летун» охотно повел меня по соседним палатам – знакомить со знакомыми. В одной из палат, поручкавшись с контингентом, я спросил у летчика:
– А тот у окна, рыжий, из какой части?
– Ваш, лесник, а чем болеет – не знаю. Интеллигент… – сказал, как выругался.
Я уже знал, что нас прозывали «лесниками», но ничего плохого в этом прозвище не видел. Наша часть на самом деле стояла в глухом лесу, на болотистой местности.
Летчик Генка был беззаботным и веселым.
– А что бы я сейчас в деревне делал? – спрашивал он у нас и сам же отвечал: – На ферму фураж возил бы, скотный двор чистил да с заведующей каждый божий день ругался. Зачем мне эта канитель? А в армии тебя и накормят, и спать уложат. И за все такое благополучие ты и должен всего-то километр пробежать, на турнике подтянуться да из автомата пострелять. Нет, братцы, армия – дело хорошее, хорошее.
Он достал из тумбочки завернутые в носовой платок армейские значки и с явным удовольствием разложил их на крышке тумбочки.
– Вот, смотрите, – гордо сказал он, показывая нам значок парашютиста.
На значке была прикреплена цифра сто семьдесят.
– Ух ты! Ты же не десантник! Откуда?
Генка бросил на тумбочку удостоверение мастера парашютного спорта.
– А это как тебе?
В это время открылась дверь, и к нам вошел еще один постоялец. С лучезарной улыбкой он представился: «Николай, мордвин-танкист». Почему-то именно так и сказал.
Мы указали на пустующую кровать, на которой он мог расположиться. Первым делом прибывший разобрал постель и завалился спать, укрывшись одеялом с головой.
Летчик подмигнув «вовику». Они вышли в коридор, и через десять минут вошли обратно: «вовик», одетый в белый халат и в белый колпак, нес в руках поллитровую банку. Он бесцеремонно разбудил танкиста и солидно вручил ему банку:
– Вот, больной, соберите срочно пот для анализа. Не соберете – вечером выпишем.
– Да как я его соберу-то?
– Ребята подскажут, – сказал ряженый доктор и вышел.
– Как его собирать? – танкист недоуменно крутил банку перед носом.
– Сейчас мы тебе растолкуем, – успокоил его «летун», снимая со своей кровати одеяло и матрац. – Укутаем потеплее, и ты пропотеешь не хуже, чем в парилке.
– Я ж задохнусь, – глухо пробивался сквозь гору одеял голос танкиста.
– Зато никто не скажет, что ты симулянт.
Тем временем в палату заглянула настоящая медсестра, Ануфриева. Увидев сваленную на одну кровать гору одеял, воскликнула:
– Это что за египетская пирамида?
Она откинула одеяла.
– А ты что тут делаешь?
– Пот на анализ сдаю, – ответил мокрый танкист.
– Балбес… Они же тебя разыграли! Ну что, живой? Собирайтесь на ужин…
В столовой за наш стол подсел мой однополчанин – тот самый «лесник»-интеллигент. За едой мы ближе познакомились, а вскоре наше больничное панибратство переросло в надежную солдатскую дружбу. Звали его Лешка Гиренский, служил он кладовщиком инженерно-технической службы и этой весной готовился на дембель.
Однажды, когда мы играли с ним в палате в нарды, он неожиданно предложил:
– Вот ты все службу ищешь… Идем на мое место кладовщиком? Как раз замена нужна.
Я, недолго думая, согласился.
Гиренского выписали из госпиталя на сутки раньше меня. Он ушел, пообещав, что непременно найдет меня в части.
Выписавшись из госпиталя, я побродил по городу, а когда из нашей части прибыла машина, отправился «в расположение».
Ко мне подошел капитан Чернецов:
– Ну что, говорят, на место кладовщика метишь?
Я удивился его осведомленности.
– Я не против. Но учти – нашей роте все без волокиты. И жить будешь в нашей казарме, питаться со всеми. А то Гиренский больно уж развольничался…
А чтобы я не задирал носа и всегда помнил, кому подчиняюсь, ротный старшина на следующий день отправил меня старшим наряда в столовую, где я и вляпался в историю…
Но об этом позже.
ЛЮБОВЬ ЗЛА
Однажды на склад заявился замполит полка подполковник Зерняк. Мы с Гиренским укладывали какие-то коробки по полкам и поздно заметили начальство. Лешка запоздало сбросил с себя кожаный фартук и подскочил к подполковнику с докладом.
Тот отмахнулся и обратился ко мне:
– Собирайся, поедешь в дивизию.
– Зачем?
– В армии таких вопросов не задают. Есть приказ всех художников полка срочно отправить в штаб дивизии для оформления новогодней елки. Приказ ясен, собирайся, поедете с Поповым сегодня.
Через полчаса мы уже ехали с художником Поповым в дивизию. О Попове я знал только, что он отменный художник при полковом клубе и собирается остаться в армии на сверхсрочную.
Утром все прибывшие художники собрались в спортзале Дома офицеров. Начали делить площадь спортзала для работы: побросали в шапку свои порядковые номера, написанные на клочках бумаги, а затем тянули их на свет божий. Мне достался пятый номер, это означало, что работать мне придется напротив входных дверей спортзала. И работа закипела.
Рисовали на склеенных листах обоев. Мороки было! Пока развернешь тугой рулон обоев, пока смажешь его клеем и начнешь подгонять, а затем и склеивать, он все норовит в трубочку свернуться.
Я смазывал лист клеем, когда в спортзал вошли две девушки. Невысокие, белокурые, они смотрелись как две снегурочки из сказки. Хороши были девчата. Особенно та, что в голубой кофточке.
Девушки прошли к елке и стали помогать наряжать ее. Оттуда частенько доносился задорный смех. Затем они затянули песню – какую-то старую и слезливую, о ямщике, влюбившемся в барыню.
Я все мучился с рулоном обоев и вдруг заметил, что мне кто-то помогает. Ну, думаю, кто-то из художников на помощь пришел. Но когда наши руки встретились, я удивленно поднял голову.
Мне помогала одна из пришедших девушек. Голубоглазая, русоволосая, она мило улыбалась сочными губами.
– Яблоко хочешь?
Я только и смог, что кивнуть.
Она сняла с меня шапку (в зале было нежарко) и накидала в нее конфет, а сверху – два яблока. Я вместо слов благодарности молча сграбастал шапку и пошел делиться с товарищами.
По возвращении я застал ее сидящей на моем плакате и разглаживающей склейку.
– Меня зовут Таня, – звонко представилась она.
– Валерий, – буркнул я и протянул руку.
Она весело улыбнулась, пожимая ее.
– Что будем делать? – поинтересовалась Татьяна, вставая на ноги.
– Я – рисовать.
– Ну, а я пойду петь, для этого нас сюда и позвали.
Уже отойдя, она обернулась и сказала:
– Идем ко мне на обед, я тут недалеко живу.
– А кто меня отпустит? Я ж солдат!
– А кто ваш начальник?
Я кивнул на подполковника, что крутился возле елки.
– Не волнуйся, это друг моего отца. С ним-то я договорюсь.
И убежала к подругам.
На обед к ней домой мы отправились вместе. И прообедали три часа, за что я получил от подполковника ласковое предупреждение – «за такие обеды мне тебя легче на губу отправить».
А дружба переросла в нечто большее. Каждую неделю я пропадал в самоволке. И колотили меня за нее солдатики в дивизии, и письма скандальные подбрасывали: все ее биографию подробно расписывали. Друг Манчук убеждал – да ты понимаешь, с кем связался? Ее ж вся дивизия «знает»! Забегая вперед, скажу, что чуть позже ее отец ходил к командиру полка просить разрешения на нашу свадьбу, на что полковник ответил витиеватым матом – смысл сводился к фразе «пусть сначала отслужит, а после делает что хочет». А потом она просто прекратила мне писать и звать в гости. Так «сватовство сержанта» и закончилось.
ИДЕМ КО ДНУ – НАСТРОЕНИЕ БОДРОЕ
Я тогда уже был исполняющим обязанности начальника клуба полка с расчудесным погонялом «Наполеончик». И ответ перед замполитом я держал за клуб и почту. А в клубе музыкантов пруд пруди, и каждый со своим персональным «я». В общем, не работа, а сущий ад. А тут еще этот Бурдаш, в певцы метит.
Да, петь рядовой Бурдаш любил. Это не значит, что его любили слушать, – совсем наоборот! Но вот сам Бурдаш от своего голоса был в восторге. Пел он по всяким причинам, а чаще всего без них. И вот сегодня у Бурдаша был очередной «день вокала».
– А ну-ка, Толик, сбацай «Дивлюсь я на небо, да и думку гадаю…»
– Чому я ни сокил, чому ни летаю… – подхватывает Бурдаш, и его голос разносится по всей казарме, пугая у тумбочки полусонного дневального.
На мою беду, в казарму с каждодневным обходом вошел замполит полка подполковник Зерняк. Бурдаш разливался соловьем. Зерняк слушал-слушал, а потом и «внес» – в шутку, конечно – нелепое предложение:
– Сержант, а не забрать ли нам этого певца в клуб?
Ну, пошутил и пошутил, с кем не бывает. На следующий день при разводе Бурдаш отказался идти на работу в котельную. Капитан его поначалу уговаривал, потом приказывать стал, но Бурдаш – ни в какую.
– Никуда ни пойду. Мне подполковник Зерняк сказал, пойду в клуб петь. Я его и послушаюсь. Он ведь подполковник и главный над капитанами.
Капитан Чернец матюгнулся и отправился с певцом к замполиту в кабинет, где они уже вдвоем с Зерняком около часа доказывали Бурдашу, что это была шутка.
– Ты иди сейчас на место службы, а вечерами в клубе пой, сколько хочешь, – уговаривал Бурдаша подполковник.
– Ага! Значит, ступай, Бурдаш, вкалывай до седьмого пота, а потом петь? Оно мне надо? – высказав все, что думал, Бурдаш отправился в котельную.
Придя туда, начал плакаться сварному Шевчуку на «поганую жизнь». Шевчук успокоил его тем, что великодушно предложил поесть – мол, сразу забудешь об этих балаболках-офицерах. Отломил ему кусок колбасы из своих запасов.
Сам Шевчук любил поесть плотненько. И потому его сейф с инструментами всегда был забит салом и домашней колбасой. Но делиться он ни с кем не любил, и сейчас, предложив Толику колбасы, он выказал самое что ни на есть большое расположение.
– Да ты знаешь сам, що мой батя голова сельсовету и куды хочешь меня устроит, – бухтел, пережевывая колбасу, Толик. – Хоть в коровник, хоть в свинарник, а хоть и в клубе петь.
Шевчук кивал.
– Ты ешь, ешь.
Шевчук был уверен, что настроение человека зависит от того, что он съел. И все время жевал. Потому, наверное, и вымахал такой здоровый, словно грубо слепленный из кусков кованого железа. Но и куркуль был, каких свет не видел. Любил и в чужую посылку руку запустить, но вот чтобы своим поделиться… Прознав о таких особенностях его характера, бойцы решили устроить ему «темную». Но я отговорил их, предложив идти другим путем.
Шевчук получал от щедрой родни с Украины богатые посылки: еженедельно, как по часам. Все устроили так, что Шевчука просто перестали вносить в списки получателей посылок, и выдавали их только тогда, когда содержимое явно протухало. Однажды «день гвардейской справедливости» настал: Шевчук принес посылку в казарму – делиться. Впрочем, посылка его никому не была нужна – важнее была солидарность с коллективом. Шевчук урок запомнил на всю жизнь.
Но вот в другом его никак не удавалось переделать. Как известно, в армии все звания хороши. Но только не для рядового Шевчука. С самого первого дня в нашей части он игнорировал прапорщиков.
– Я такого звания не знаю, – категорично отвечал он на возмущение прапорщиков.
И честь им никогда не отдавал.
Тогда командир дивизиона собрал прапорщиков части и вызвал на это собрание рядового Шевчука, после чего попросил его дать объяснение своему поведению.
– Это звание в войну воевало? – спросил он у прапорщиков и сам же ответил: – Нет. Поэтому я его не признаю никогда. И зачем я должен отдавать честь какому-то прапорщику?
Тогда прапорщики решили действовать по-своему: строго по Уставу. Завидев на дороге Шевчука, они, вскинув руку к виску, переходили на строевой шаг. Шевчук улыбался, махал им рукой и… шел спокойно дальше. В итоге пришлось прапорщикам смириться.
ВИТЯЗИ
Командир полка Жилко, прозванный солдатами за глаза «Мама-Одесса», был оригинальным офицером. Фуражку всегда носил набекрень, а яловые сапоги – не менее странно: один сапог натянут, а второй сжат гармошкой. И характер имел с чудинкой. Он мог нежданно-негаданно заглянуть на стрельбище и долго сидеть на пеньке, посматривая на стреляющих солдат. Потом неожиданно заявлял:
– А ну, кто хочет первым на дембель или в отпуск? Попытайтесь больше меня очков выбить!
Он брал автомат и отправлялся на огневую позицию. И хотя солдаты пытались его обогнать, в стрельбе ему равных не было. Проверив мишени, Жилко вызывал лучшего стрелка и объявлял ему отпуск.
Солдаты любили его до беспамятства, готовы были на все ради него. Он был для нас отцом родным – грозный, но не скандальный, суровый, но добродушный. Таким и должен быть настоящий командир. Его полк был одним из лучших, а главнокомандующий Толубко прощал все его чудачества.
А сейчас полк получил установку свыше – «преобразоваться в пехотную часть и выступить марш-броском в заданном направлении, где предстоит схватка с условным противником в условиях, приближенный к боевым».
Сирена тревоги прозвучала, как всегда, неожиданно: в четыре часа утра. Через десять минут мы, полностью экипированные, стояли на плацу.
Командир полка, одетый по-походному – а каска все равно набекрень, и один сапог гармошкой, – прохаживался перед строем. Потом скомандовал:
– Гвардия, вперед!
Мы тронулись. Колонна растянулась на 1,5-2 километра. Через час мы проходили мимо какой-то деревушки. Мне врезалась в память маленькая старушка в черном: она стояла на обочине дороги, крестя нас сухонькой рукой и кланяясь нам в пояс.
Я смотрел вокруг себя и не узнавал своих друзей. Все как один в касках и плащ-накидках с автоматами через плечо, у всех иконно-строгие, суровые лица: вдруг они стали мужественными, жесткими. А потом каски разом превратились в островерхие шеломы, плащ-накидки – в красное корзно, автоматы – в копья… Мы решительно шли на врага. Так же неотвратимо, как воины древности шли на Куликово поле.
И тогда я понял – никто не посмеет напасть на святую землю по имени Русь, когда мы все вместе.
Когда мы один кулак.
Когда мы одно сердце.
Автор: Валерий КОВАЛЕНКО
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!