Главный архетип русской литературы – это герой НЕ действия, а душевного состояния: «хочет, но не может проснуться и ещё больше впадает в сон». Сюжет «Обломова» вне времени. Событий нет. Сломаны причинно-следственные связи, ввиду отсутствия мотивации что-то менять. Роман, а фильм – особенно, — это гениальное художественное описание внутренних состояний, не рождающих действие. После просмотра вдруг поражает идея невмешательства в вечный поток жизни попытками разбить этот поток на фрагменты жизненных свершений.
Мы наблюдаем фантастическую попытку автора и режиссёра доказать, что социализация не является стержнем развития личности. Любовь, лирическое сердечное чувство Ильи Ильича, а не прагматические утопии Штольца подняла Обломова с дивана. Он получил жизненный импульс от Ольги Ильинской, потому что она разглядела и полюбила саму суть его натуры – доброту и детскую чистоту, наивность, требующую от близкого человека абсолютной искренности и заботы. Ильинская принадлежит Илье Ильичу именно потому, что он способна поверить в его корневую сущность, из которого только и может вырасти характер, отношение и действие мужчины.
Гордыня Штольца может привести только к большей гордыне, к почти хамскому, высокомерному самолюбованию тем, что трудно критиковать – утилитарным результатом, выразительным достижением, лицемерным самолюбивым жестом «делателя». Его суть -демонстрация, как оперенье и певческий диапазон птицы.
Обломов – это сонный, ленивый и объевшийся лев, который забыл, что он царь зверей, потому что живёт в клетке зоопарка – Николаевской России. Он «мыслит мир» в созерцательной гамме мореплавателя, всматривающегося в горизонт.
Даже в попытках «расшевелить друга», Штольц ищет присвоения его души, как Мефистофель услужливо «помогает» Фаусту найти и реализовать своё истинное желание в обмен на свою истинную сущность.
Штольц БОИТСЯ судьбы посредственного человека, а Обломов чает счастья и не найдя его с Ольгой, всё таки доживает свою жизнь не в муках сомнения и вины, а в состоянии гармонии души, смаковании медленных мгновений упования на вселенское милосердие жизни, на её тихое благодатное присутствие внутри и вовне, подобно чувственному океану грёз.
После порицания Штольцем «обломовщины», хочется спросить, а что такое важное делает сам Штольц? Убегает от обычного себя и от ужаса остаться непризнанным и безвестным? Что он-то может оставить миру? Написать о себе роман? Он не способен оставить после себя даже чистый лист бумаги, кристально чистую «обломовскую» душу, предисловие к тотальному принятию мира, мира целиком, в текущем мгновении, включающем в себя и будущее, и прошлое, без всяких границ.
Сейчас землю населяет 8 миллиардов Штольцев, которых некуда девать. Система «цивилизованного потребления» – это капельница для празднодействующих, большое колесо для вечно торопящихся белок. Вопрос только один. Кого греют эти миллиарды батареек под названием «капсула живого вещества» и когда закончится их срок утилитарной ценности?
Гончаров 10 лет был цензором и вот, наконец, устал от смысловой ошибки под названием «прогресс» и написал своего Обломова, как Толстой написал свою «Крейцерову сонату».
И роман Гончарова, и фильм Михалкова можно было бы назвать «Просто быть». Это история о ценности земной бытийности, в которой растут леса, стоят горы, разливаются реки и бушуют океаны, где растёт пшеница (Пшеницина – немногословная жена Обломова в финале), где нет места суете и «планам», борьбе и облечённым в пустые слова идеям. Плотское и духовное в человеке настолько близко, что взаимопроникновение физиологической и созерцательной жизни порой не требует слов, беготни и чьего-либо участия. Обломов – это наше детство: ленивое, беспечное, земное, стихийно природное, материнское и счастливое.
Обломовым в итоге тяжело, но только им приходит в голову вопрос: «НЕ быть или быть?». И для нас теперь «НЕ быть» — это не выбор. Человечество «устойчивой экономики» может только осознать необходимость затухания, «дауншифтинга эго». В божественном проекте «человек» время ускользает в вечность, в утопическое бессмертие, в котором просто нет чувственной, созерцательной и беспечно счастливой жизни эры Гончарова, по которой ностальгирует Михалков.
