Мы приехали в Ленинград не совсем уж поздним вечером, но стояла тьма, словно глубокой ночью. Я, конечно, знала, слышала о ленинградских белых ночах. Хвасталась этим перед Наташкой и другими ребятами в Самарканде. Но факт, что большую часть года в этом городе невозможно распознать по освещённости, оказался неожиданным. Уют тёплого поезда, ставшего за долгую дорогу родным домом, сменился на продувное, холодное, тёмное, незнакомое пространство с чужим, мутным, беззвёздным небом, и кучей машин. Наш детский табор притих, переключаясь на новую реальность. Меня с багажом и шестнадцати килограммовым арбузом – последним, что напоминало о вокзальной самаркандской суете – передали маме. Вместе с мамой на вокзал приехали неразговорчивый Иван Иванович-каланча, и математик Сергей Палыч Преображенский, которому я, ребёнок, была очень благодарна за пусть и небольшую, но поддержку простыми добрыми словами, разными там «Как дела?».
И вот. Пройдена самая пугающая зона вокзала: «Посторонись! ПО БЕ РЕ ГИИИСЬ!!! Гражданочка! А не подбросить? А не подкинуть?».
Вокруг – биение совершенно незнакомой жизни, которой до меня не было никакого дела. Множество снующих машин, звонки трамваев, свет равнодушных огней.
Площадь Восстания. Завтра станет светло и всё наладится. А пока этот город – словно компания абсолютно посторонних тебе людей, скорее всего хороших, но которые о тебе ничего не знают, в которую ты ещё не влился. Точнее, всё здесь абсолютно чужое и непредсказуемое. Наверху, прямо на одном из зданий – большой экран с меняющимися картинками. Типа кино. Сергей Палыч мне так и сказал: «О! А я сейчас покажу тебе кино!». И показал. Ну да, очень ярко, необычно. Через минуту я поняла, что это никакое не кино, а короткие повторяющиеся сюжетики, в которых смысла – ноль. Ну, может, взрослые его и выдумали для себя на пустом месте, но для нормального человека вроде меня смысл отсутствовал. Но я всё же с гордостью подумала, что моя Наташка, да и весь Самарканд сейчас дрыхнут без задних ног и не подозревают ни о чём подобном! А я вот стою в непонятном времени суток, похожем на ночь, и смотрю на огромный цветной экран прямо на здании, неважно, что движущееся изображение бессмысленно, но всё равно шикарно!! Вот эти трое: мрак, «кино» на стене и Иван Иванович – моё самое первое и яркое воспоминание о приезде в Ленинград.
Иван Иваныч, как обычно, был бесстрастен, невозмутим, немногословен, и напоминал высеченную из гранита ходячую глыбу, одетую в синюю куртку и кроличью ушанку. Сейчас примерно на том месте, где стоял Иван Иваныч, на Площади Восстания стоит уже другая глыба, стелла.
Где-то там моя бабушка с Пушком..? И полюбит ли меня Иван Иванович…
Домой поехали на трамвае. Домой. Моя надежда на значение в этой конкретной ситуации слова «домой». Ведь свой настоящий дом я только недавно покинула. А в Ленинграде это должно было быть чем-то совсем иным. Дети не создают домов, а поэтому даже не обсуждается тот факт, что любой дом, в котором они живут – их. И любому ребёнку хочется жить в спокойном и любящем доме. Я знала одно точно: мне бы не хотелось приехать снова в дом на Каменном острове, его уют не стал мне родным. Да и вообще, я мечтала бы уже пожить в квартире. Чтобы не нужно было на ночь «затворять» калитки, и оставлять в комнате ведро, дабы не бежать в другой конец двора в туалет, и не подставлять тазик под «прохудившуюся» крышу. Я ещё не понимала, что квартира для ребёнка подобна аресту. Что уж лучше тазик, ведро и калитки.
Взрослые негромко разговаривали о своём. Мной никто не интересовался. Я стала рассматривать лица всего того, что именуется транспортом. Большинство лиц автомобилей были злые, и это понятно, ведь они спешили. С добрым лицом проехать гораздо труднее. Трамваи уверенно мчались с целеустремлёнными вытаращенными круглыми глазами, автобусы – с уставшими. Но были и маленькие машинки, которые широко раскрывали маленькие глазки, чтобы и их тоже заметили. Не спеша плелись рогатые троллейбусы с грустными квадратными лицами. Они все были как люди, только особенные, с колёсами вместо ног.
За окном мелькали огромные мосты с недобро шевелящейся водой под ними. Вдоль улиц плотно теснились друг к другу притаившиеся в темноте дома, с зияющими чернотой подворотнями. И всё это: каждый дом, каждое жёлтое окно, каждая дверь, любое пространство были начинены людьми, со своими историями и жизненными важностями, и своими неотвратимыми «завтра». Без нашей самаркандской жары, без ежей, лягушат, без дынь и арбузов, без оглушительных рынков, без гор на горизонте.
Все должно было стать, и стало иначе.
