20.
«Здесь все хранилось и жило любовью, но никто не замечал этого, как не замечают тишины и покоя. И только когда разрывалась какая-нибудь связующая нить, нарушался этот покой и вспыхивал удивленный взгляд со стороны: а что же было здесь до этого? Так люди вспоминают о своем сердце, когда оно начинает болеть, так замечают вдруг свои ослабевшие руки-ноги-тело, так мечтают о крепком глубоком сне во время бессонницы. Все замечается в прошлом. И даже музыка подтверждает это, вызывая чувства, лишь прозвучав».
Напрасно я боялся Аниного непонимания, говоря подобные фразы. Она любила именно эти вступления, мои маленькие словесные увертюры. Они мне и самому были необходимы. Так перед выдохом надо вдохнуть, так скрипачу надо взметнуть смычок перед первым длительным звуком. Спасибо Леше. Он видел больше, чем было перед глазами, он расширил пространство обычной жизни, я тоже этого хочу. Так о чем же я? Ах да, о любви, которую люди не замечают, находясь внутри нее, и видят только со стороны.
Жила у нас деревенская дурочка Лиза. Она была у матери одна и всегда была одна – в детстве все ее сторонились и привыкли к этому. Она играла в свои тряпичные куклы, напевала что-то, гуляла по деревне, глядя на все вокруг, на всех. Наблюдала жизнь со стороны и так росла. В школу не ходила – с первого класса поняли, что она не может ничего повторить, просто нет у нее памяти. Все для нее было впервые, без запоминания, без повторения. Мать жаловалась всем, что она даже одевается с удивлением, разглядывая каждую пуговицу и застежку. Ребенок навсегда. Но внешне была обычной, никаких слюней и мычания. С первого взгляда и не поймет никто, что дурочка, только по ее отрешенности, по схожести с куклой, которую она всегда носила с собой. Они одинаково смотрели, не моргая. Выросла, превратилась в девушку, но осталась ребенком. Все ее любили и даже стали бояться за нее, не обидит ли кто проезжий. Ведь она так же, как по деревне, бродила и по полю, и по лесу, мать вечерами всегда разыскивала ее. И каждый, кто в такую пору встречал ее где-нибудь, старался отвести домой.
В то время у нас меняли линию электропередачи, ЛЭП. Лэповцы – так мы называли рабочих, живших в вагончике за деревней. И вот Лиза стала ходить к ним, наблюдать за их работой. С утра и до вечера. Выбрала себе молодого парня и не спускала с него глаз. Он, конечно, заметил это. Избегал ее, прятался, боялся, если вдруг с ней что случится, подумают на него. А она разыскивала его каждый раз, приносила то цветы, то ленту и норовила поцеловать. Наверное, он был первый после матери, кого она запомнила и хотела помнить всегда. Все смеялись, но парню было не до смеха. Это продолжалось, пока они работали. А потом – уехали. Лиза утром приходила к месту прежнего лагеря лэповцев, вечером мать уводила ее обратно. Рядом была сажалка – небольшой глубокий пруд на том месте, где когда-то копали торф. На берегу сажалки она и сидела целыми днями. Когда Лиза пропала и решили прощупать баграми эту сажалку, то вытащили ее с привязанным к шее куском бетонного столба. Сумела завязать свой последний узел. Стали потом называть эту сажалку Лизкиной и обходили всегда стороной.
Бывают ошибки, когда готов исчезнуть, раствориться, отдать все на свете, прошептать все молитвы, только бы вернуться туда, где эта ошибка еще и не начиналась… Я пытался рассказать о любви? Ане? Ведь чувствовал, с первого слова чувствовал, что говорю не то, не так - кто тянул меня за язык? Бедная Лиза, а я дурак. И онемел от своей глупости, ставшей комом в горле. Есть камни, как тот осколок бетона, которые не превращаются в слова. И нельзя их трогать.
Аня оказалась умнее меня. Она молчала. Как я благодарен ей за это молчание! Она понимала, что я онемел, что после моей ошибки мне надо дать отмолчаться. Единственное, что сейчас возможно – перекличка внутренними сигналами, как молниями внутри надвигающихся грозовых туч.