Библейская история этого героя начинается так:
И дал Иеффай обет Господу и сказал: если Ты предашь Аммонитян в руки мои, то по возвращении моем с миром от Аммонитян, что выйдет из ворот дома моего навстречу мне, будет Господу, и вознесу сие на всесожжение. (Сд.11:30,31)
Вот что произошло после победы:
И пришел Иеффай в Массифу в дом свой, и вот, дочь его выходит навстречу ему с тимпанами и ликами: она была у него только одна, и не было у него еще ни сына, ни дочери. Когда он увидел ее, разодрал одежду свою и сказал: ах, дочь моя! ты сразила меня; и ты в числе нарушителей покоя моего! я отверз [о тебе] уста мои пред Господом и не могу отречься. (Сд.11:34,35).
И сказала отцу своему: сделай мне только вот что: отпусти меня на два месяца; я пойду, взойду на горы и оплачу девство мое с подругами моими. Он сказал: пойди. И отпустил ее на два месяца. Она пошла с подругами своими и оплакивала девство свое в горах. По прошествии двух месяцев она возвратилась к отцу своему, и он совершил над нею обет свой, который дал, и она не познала мужа. И вошло в обычай у Израиля, что ежегодно дочери Израилевы ходили оплакивать дочь Иеффая Галаадитянина, четыре дня в году. (Сд.11:37-40).
Его слова о том, что не может отречься от обета, данного Господу, возможно, свидетельствовали о незнании им закона — в той его части, в которой был предусмотрен выкуп людей, посвященных или посвятивших себя Господу (Лев 27:1−8). Кроме того, Моисеевым законом категорически были запрещены человеческие жертвоприношения (Лев 18:21; 20:2−5; Втор 12:31; 18:10).
На основании этого многие богословы приходят к выводу, что когда Иеффай… совершил над нею обет свой (стих 39), то не предал дочь свою на всессожжение, но обрек ее на пожизненное девство, отдав на служение в главную скинию до конца дней ее. Не все, однако, разделяют это мнение; некоторые вполне допускают, что Иеффай, как человек, выросший в полуязыческой среде, мог предать дочь на всесожжение. Аргументы в пользу обеих точек зрения приводятся достаточно убедительные, и поэтому прийти на этот счет к окончательному выводу — нелегко.
Так горькая печаль обоих — Иеффая и его дочери — может свидетельствовать как в пользу смерти, предстоявшей девушке, так и в пользу ожидавшего ее безбрачия. И в том и в другом случае ей предстояло умереть (раньше или позже) бездетной, не оставив наследников Иеффаю. Ее просьба отпустить ее на два месяца, чтобы могла оплакать девство свое с подругами, пожалуй, служит одним из сильных аргументов в пользу ее пожизненного безбрачия. С другой стороны, и этот «плач в горах» мог быть плачем о ранней смерти той, которая уходила из жизни, не познав радости материнства.
Представляется, что Иеффай, давший свой необдуманно поспешный обет, что-то о запрете, наложенном Моисеевым законом на человеческие жертвоприношения, все-таки знал. Но опять возникает сомнение при мысли о его полуязыческом происхождении и об общем духе беззакония, то и дело одерживавшем верх в израильском обществе в период правления судей (17:6; 21:25). В свете этого не исключается, что данный им обет Иеффай выполнил буквально.
Запись об обычае у Израиля ежегодно оплакивать дочь Иеффая (стихи 39−40) не содержит в себе подробностей для вынесения суждения в ту или иную сторону.
ХРИСТИАНСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ И НАУКА
НАПИСАТЬ ХРИСТИАНСКОМУ ПСИХОЛОГУ
