Многое повидал на своем веку капитан «Даугавы» Паул Кристапович Брашкис, но в таких условиях вести судно ему еще не приходилось. «Ничего, — успокаивал себя Брашкис. — Как-никак впереди тральщик, сторожевики. Они проложат дорогу...»
Едва эти мысли промелькнули в голове, как ослепительная вспышка расколола ночь прямо по носу судна. В багровом пламени было видно, как, разламываясь пополам, уходит в воду головной тральщик.
На «Даугаве» еще не успели пережить случившееся, как огненный смерч разверзся по левому борту: не стало второго тральщика. Со сторожевика торопливо замигали вспышки ратьера: «Каждому следовать самостоятельно!...»
Судьба снова испытывала «Даугаву», хотя биография судна и без того походила на главы из приключенческого романа. Событий, выпавших на ее долю, с избытком хватило бы на добрый десяток самых неспокойных «жизнеописаний» других судов.
В конце прошлого века, когда судно сошло со стапеля, ему дали простое русское имя «Вера». С ним судно и встретило Октябрь в хмуром Хельсинки, тогда на мачте его вспыхнуло кумачовое полотнище.
Уже одно участие в легендарном Ледовом походе зимой 1918 года могло бы обессмертить имя «Веры». Но переход из Гельсингфорса в Кронштадт явился лишь прелюдией к событиям, еще более грозным.
«Веру» переименовали в «Федерацию», и старые моряки хорошо помнят, что связано с этим именем. «Федерация» — первое судно советского торгового флота, разорвавшее кольцо экономической блокады и пришедшее с нашими грузами в Данию и Швецию. В Стокгольме «Федерацию» незаконно интернировали и передали буржуазной Латвии.
Так «Федерация» стала «Даугавой», и только в июне 1940 года на ее флагштоке снова взвился советский флаг.
И вот теперь огненный рейс.
— Воздух! — вой бомб нарастает слева, справа, по корме, прямо по курсу судна.
— Стоп!
— Полный вперед!
— Полный назад!... Право руля!... Лево руля!...
Осколки рвут борта и надстройки, но судно каким-то чудом маневрирует между водяных столбов. А когда этот ад, казалось, закончился и в туманной дымке показался финский берег, небо снова наполнилось грохотом авиационных моторов. Захлебывается пулемет, с визгом рикошетят от люков осколки, падают раненые, но «Даугаву» спасает дымовая завеса, поставленная сторожевиком. Судно идет в клочьях бурого дыма, закрывшего все небо. На этот раз пронесло. Нет! Серия бомб ложится у самого борта «Даугавы». В щепки разлетаются шлюпки. Мачты с грохотом рушатся на палубы. Левое крыло мостика исчезает. Только кровь веером по искореженным надстройкам и палубе.
Брашкис с удивлением осматривает себя: вроде бы цел... Непостижимо!... Но удивляться и размышлять некогда — из перебитого паропровода клубами валил горячий пар. На палубах среди пассажиров началась паника.
— Спокойно! — Брашкис кричал в мегафон, не узнавая своего голоса. — Всем оставаться на местах! Судно продолжает рейс! Команде — устранить повреждения!
Обжигая руки, почти ничего не видя, уже сражались с огнем кочегар P. Пинкис, старший машинист Я. Берзинь, второй механик А. Пуринь, старший механик Я. Пуце.
...Шел к концу третий день перехода, когда сигнальщик охрипшим и уже каким-то равнодушным голосом доложил:
— Торпеда с левого борта!
Капитан стремительно перекладывает руль. Бурун проходит по носу судна...
Утром «Даугава» пришвартовалась в Ленинграде. Она прошла. Но сколько судов навсегда осталось в водах Балтики!
Я верю, что когда-нибудь люди воздвигнут на этих берегах обелиск. И высекут в камне имена: «Даугава», «Калпакс», «Меднис», «Астра», «Луначарский», «Эверитис», «Ярвамаа», «Верония», «Нептун», «Казахстан», «Гамма», «Вальдемарс», «Алев»... — транспорты, пароходы, буксиры, ледоколы... Из 67 транспортов и вспомогательных судов, участвовавших в Таллинском прорыве, погибло 34.
А. ЕЛКИН (1974)