Предыдущая глава
Однажды был парковый день, и техник самолета проводил с помощью курсантов регламентные работы по обслуживанию двигателя и чистке фюзеляжа. Пользуясь вынужденным перерывом в полетах, Шипова еще с вечера уехала в город.
- Ну что, подается? – озабоченно спрашивал пожилой авиатехник у Сергея, по плечи залезшего в поднятый капот самолета.
- Никак! - надсадно пыхтел тот, нажимая на торцовый ключ и стараясь вывернуть из цилиндра свечу зажигания. - Пригорела, зараза!
- Дай-ка я сам, - техник нетерпеливо похлопал курсанта по спине. – А то, не дай божок, свернешь ей башку, потом высверливать придется, - он с нескрываемым удовольствием окинул взглядом сильную фигуру Сергея, обнаженную по пояс.
- Погоди, Семеныч, еще разок попробую, - тот поглубже надвинул на цоколь свечи трубчатый ключ, потянул. На загорелой до черноты спине взбугрились мощные канаты мышц. Заскрипев, свеча, наконец, повернулась. Сергей облегченно вздохнул, спустился со стремянки и тщательно вытирая тряпкой руки, измазанные черным отработанным маслом, произнес:
- Ну и работенка у вас, Петр Семенович, днями напролет на жаре или на морозе под самолетом стоять… Руки то в бензине, то в масле… Аромат, спасу нет.
- Так оно и есть, - улыбчиво кивнул тот, соглашаясь. – Сказано ведь: жопа в масле, хрен в таво'те, но зато в воздушном флоте!
- Гы-гы-гы! Ха-ха-ха! – разноголосо заржали парни. - А что такое – тавот, Семеныч?
- Про солидол слышали что-нибудь, оболтусы? – вопросом ответил Семеныч, веселый добродушный матершинник, любимец третьей летной группы. - Тавот, это один из его сортов… И чему вас, засранцев, только учат?
Раздавшийся громкий треск мотоцикла прервал его монолог. Все оглянулись. Мелькая за деревьями, на большой скорости неслась красная «Ява». Приложив ладонь ко лбу, Сергей всмотрелся. «Ява» остановилась у КПП, оставив руль, с нее сошла Шипова, ее место занял мужчина, сидевший до этого сзади. Она подала ему руку, он что-то говорил ей, улыбаясь. Потом запустил двигатель, включил передачу и «Ява» стремительно полетела по дороге.
- Опять ее этот привез… – почему-то ревниво пробормотал Сергей.
- Майор ВВС – это тебе не ца'цки-пе'цки! – уважительно произнес Максим, старательно натирая пробензиненной ветошью, закопченный фюзеляж под трубой выхлопного коллектора. – Я как-то раз видел их в городе, авиационная пара, ничего не скажешь – оба в летной форме, красавцы – глаз не оторвать!
- Ты не завидуй, а устраняй зазор между тряпкой и самолетом, это полезней, чем трепаться! – назидательно и, сам не зная почему, чуть зло посоветовал Сергей.
- А я что делаю? – тот удивленно глянул на него и стал еще усерднее натирать дюралевый лист.
- Драите? – спросила Шипова, подходя к стоянке и, как всегда, насмешливо улыбаясь. На ней были джинсы в обтяжку, узкая талия перетянута новеньким офицерским ремнем, коричневая летная куртка, неизменная синяя олимпийка с широкой белой полосой на вороте. Неторопливыми движениями она стягивала, палец за пальцем, тонкие кожаные перчатки. Сняла мотоциклетную каску, подняв голову, посмотрела в небо, как бы прикидывая: полетать, что ли?
- Как дела, Петр Семенович? – поинтересовалась она у техника, высунувшего из-под капота измазанное моторным нагаром лицо.
- Заканчиваем, Евгения Павловна. Свечи, масло и все фильтры поменяли, фюзеляж отчистили, сейчас движок прогазу'ю, и можно пробовать, чтобы машину планировать на завтрашние полеты.
- Ну, кто хочет на контрольный облет? – спросила Шипова, постукивая носком ботинка по туго накачанному носовому пневма'тику и окидывая Як хозяйским взглядом. Все молчали, и тогда она сказала:
- Со мной полетит Романов. Быстро в санчасть на стартовый осмотр.
Когда они порулили на взлетную полосу, уточнила:
- Четвертую пилотажную зону, надеюсь, не забыл?
- Это где два тополя?
- Именно. Колёса в воздух и правь туда.
- Понял, товарищ командир, - Сергей вывел двигатель на взлетный режим, отпустил тормозную гашетку. После отрыва убрал шасси и перевел самолет в крутой набор высоты. Заняв тысячу метров, и выйдя в центр зоны, так, что два высоких тополя-осокоря, стоявших рядом, оказались под правой плоскостью, доложил на командный пункт:
- «Тренаж», я ноль восьмой, занял четвертую, высота тысяча, разрешите работу.
- Разрешаю, - прозвучал в эфире голос руководителя полетов.
- Крути, - сказала Шипова, и Сергей почувствовал, что она сняла руки и ноги с управления. Сначала он выполнял виражи, глубокие и мелкие, влево и вправо. Затем, разогнав Як, взял ручку на себя. Земля, поделенная на квадраты полей, нырнула под нос самолета и пропала. Теперь Сергей видел только синее небо с разбросанными по нему редкими белыми кучевками. Есть полпетли! Энергично отжав ручку вправо, перевернул машину через крыло. Кувыркаясь, она устремилась вниз, быстро теряя высоту. Состояние было такое, что Сергей еще долго не выводил самолет из падения, наслаждаясь чувством свободы и скорости. Потом он крутил «бочки». Шипова позади молчала, значит, пилотаж в пределах допустимого. Но вот в шлемофоне раздался ее голос, слегка вибрирующий от ларингофонов:
- Хватит мучить самолет и мое терпение!
Сергей ощутил, что управление перешло в ее руки. Движения рулей стали жесткими, координированными.
- Мужик, а не можешь летать с перегрузками! Рви его так, чтобы и центроплан, и собственная спина трещали! Уберись с управления, смотри, как надо.
«Бочка», «переворот на горке», «штопор», «косая петля»… Сергей бросил взгляд на авиагоризонт. Его шарик, показывающий центростремительные силы, стоял как припаянный, стрелка угла крена застыла на нулевом индексе. Даже малейшего скольжения самолета нет – пилотаж высшего класса!
Погнав машину на петлю Нестерова, Шипова неожиданно спросила, когда Як повис в самой верхней точке окружности кабиной вниз:
- Сколько будет дважды два, Романов?
- Четыре… - только через несколько секунд смог он ответить.
- Все верно! – в голосе за спиной – насмешка. – Я и не ожидала, что сообразишь быстрее. Это от того, что кровь отливает при перегрузке от головы, и она плохо соображает. Надо тренировать себя быстро думать в экстремальных условиях. Скажи, а в глазах темнеет на петле?
- Вроде, нет.
- Сейчас устроим, чтобы потемнело! – Шипова рванула машину на очередную петлю. Могучая сила перегрузки вдавила Сергея в кресло. Перед глазами поплыли черные круги.
- Ну как, темнеет?
- Темнеет, товарищ командир.
- То-то же. Вот так надо летать на пилотажном самолете. Понял?
- Понял.
- А ты умеешь держать язык за зубами, Романов?
- Умею.
- Тогда смотри.
Она отдала ручку от себя и бросила самолет в отвесное пикирование, тело Сергея повисло на привязных ремнях и летело как бы отдельно от самолета. На высоте двести метров перевела машину в пологое снижение, довернула влево, в сторону тех самых высоченных осокорей, растущих неподалеку друг от друга. Сергей не успел ничего понять: все произошло слишком стремительно. Перед его глазами промелькнули ветки, на миг в кабине стало сумрачно и, проскочив между стволами могучих деревьев, Як свечой взмыл ввысь. Сергей ощутил, как под шлемофоном у него шевельнулись волосы.
- Ну, и как? – голос в наушниках спокоен и насмешлив.
- Класс! Только мне показалось, что по земле винтом чиркнем или крыльями тополя заденем.
- Никогда, если твердая рука и точный глазомер! Только не пытайся сделать это сам, пока до автоматизма не овладеешь самолетом. Уловил?
- Так точно.
- То-то же. Теперь иди на базу, налетались…
На стоянке, снимая парашют, она заговорщицки подмигнула:
- Если кто-нибудь видел, то пусть знают наших. А ты, Сергей, всегда помни: в любое время можешь стать военным летчиком и будешь защищать наше небо. А поэтому надо уметь летать и рисковать. Если однажды придется туго, вспомни сегодняшний полет, - Шипова выбралась из кабины, встала на крыло и, смотрясь в остекление фонаря, как в зеркало, причесала волосы. Потом достала из-под поясного ремня синюю пилотку с золотистым крабом и надела ее, кокетливо сдвинув на правую бровь. Расстегнула молнию на куртке, открыла синюю олимпийку, не торопясь, достала пачку сигарет, щелкнула зажигалкой. Сергей во все глаза смотрел на нее.
Опершись плечом о крыло Яка, Шипова покуривала вопреки всем аэродромным правилам. Задумчиво глядела куда-то вдаль, держа в длинных узких пальцах сигарету. Такой она и запомнилась Сергею навсегда: строгой, холодновато-сдержанной, чуть самолюбивой и прямолинейной на земле, отчаянной и рискованной в небе. В небе, для которого она была рождена, которое любила до безумия, без которого, наверное, не смогла бы жить на этом свете.
***
В тот день Сергей стоял в стартовом наряде финишером: визуально контролировал выпуск шасси заходящих на посадку самолетов. Было жарко, и раздевшись по пояс, он загорал, полеживая на полотнище посадочного знака «Т». Заслышав рокот снижавшегося Яка, Сергей поднялся. Когда машина выпустила шасси, он внимательно осмотрел ее и поднял белый флажок, что означало: «все нормально, шасси выпущены!» Самолет коснулся земли и пронесся мимо, визжа тормозами. Сергей оглядел горизонт, бортов на подходе больше не наблюдалось. Тогда он снова улегся на полотнище, подставив солнечным лучам и без того загорелое тело. Раздавшийся неожиданно гулкий рокот мотора привлек его внимание. Сергей сел и всмотрелся в небо. Над аэродромом кружился Як. По каким-то неуловимым признакам он узнал свою «восьмерку», вспомнил, что Шипова летает сегодня одна, готовится к спортивным соревнованиям среди пилотов-инструкторов летных училищ Гражданской авиации. Сергей с интересом стал наблюдать за самолетом, выписывающим сложную вязь фигур обратного пилотажа. Як был на высоте более километра, но Сергею почему-то казалось, что он различает в блестящем колпаке кабины силуэт летчика.
«И чего ей тренироваться? Без этого владеет машиной как Бог», - подумал он, не отрывая взгляда от Яка, выполняющего вертикальную фигуру. Самолет упрямо лез вверх, скорость его все замедлялась и замедлялась и, наконец, в какой-то невидимой точке он на мгновение словно завис и начал падать хвостом вниз. Сам не зная почему, Сергей вдруг испуганно вскочил: что-то в поведении самолета показалось ему неестественным. Машина выходила из фигуры неохотно, как-то неуклюже, словно подбитая птица, некрасиво растопырившая крылья. И в этот миг он увидел, что действительно крылья Яка выглядят как-то необычно: нарушились их симметрия и строгая пропорциональность.
С заколотившимся сердцем Сергей со всех ног бросился к командному пункту, куда уже бежали отовсюду десятки людей, встревоженно оглядывающихся на небо. Он первым подбежал к радиостанции, вынесенной из-за жары на воздух и стоявшей на маленьком столике. Командир звена Егоров, он в этот день руководил полетами, неотрывно глядя вверх лихорадочно повторял в микрофон, зажатый в руке:
- Ноль восьмой, что с машиной? Ноль восьмой, почему молчите?
До земли оставалось еще с полкилометра, все напряженно ждали, что вот-вот в небе вспыхнет купол спасательного парашюта, но этого не происходило. Самолет, вращаясь по крутой спирали и беспомощно хлопая задросселированным двигателем, продолжал стремительно падать. Егоров крикнул в последний раз:
- Женя, прыгай! Высота еще есть!
В это время в маленькой рации, которую обступило множество людей, смотревших на нее с надеждой, раздалось:
- Не могу открыть фонарь… Заклинило… Прощайте!
И взрыв. И топот множества ног. И пронзительный душераздирающий рев сирены пожарной машины, несущейся к горящему самолету. А потом - мертвая тишина. И там, на носилках, покрытых белым шелком парашюта что-то неподвижное, бесформенное, окровавленное.
Сергей рухнул на колени, намертво вцепился в носилки. Его оттаскивали, пытались увести товарищи. А он все никак не мог оторвать оцепенелого взгляда от свесившейся закопченной руки, такой знакомой и, казалось, еще живой. На узком девичьем запястье поблескивал браслет с пластинкой, на которой была выгравирована группа крови его матери-командирши, Евгении Павловны Шиповой.
***
Экспертно-техническая комиссия, работая целый месяц, установила: при многократной отрицательной перегрузке, во время выполнения сложного комплекса фигур высшего пилотажа, не выдержали узлы крепления крыла к центроплану, имеющие скрытые усталостные микротрещины. Крыло, отлетев вверх, провернулось, как на шарнире, и смяло фонарь кабины, намертво заклинив его. Пилот-инструктор Шипова до последнего мгновения боролась за свою жизнь, пытаясь сдвинуть фонарь назад, но он не поддался, и это был конец.
… Что она видела в последние мгновения своей жизни? Может быть, вместо тахо'метров, варио'метров и высотомеров перед ней промелькнули лица ее курсантов? А, может, вместо приборов с бешено зашкалившими стрелками ей привиделись глаза любимого человека? Или в сумасшедшей коловерти вращающейся земли перед ее взором пролетела вся ее недолгая, полная неба жизнь? Этого уже никто и никогда не узнает…
Всем было понятно лишь одно: привыкшая всегда поступать отчаянно и смело, она и в этот раз осталась верна себе. Ведь свидетели воздушной драмы услышали, как падающий Як перед столкновением с землей гулко взревел мотором, выведенным на взлетную мощность. Это погибающий пилот в последний раз дал газ своему погибающему самолету и таким образом попрощался и с ним, и с товарищами по крылатому строю.
Ее похоронили на центральном городском кладбище, примыкающем к кленовой рощице. На черной вертикальной мраморной плите, в самом верху, портрет Евгении Шиповой. Чуть ниже – высечен воздушный винт с орлиными крыльями поперек. А еще ниже – отливающая бронзой надпись, авторство которой относят к знаменитому французскому летчику-писателю, виконту Антуану де Сент Экзюпери:
«Пилоты не умирают…
Они улетают и не возвращаются»
Продолжение
