В начале 1709 г. Девлет-Гирей II заверил короля в готовности своих войск, в состав которых, помимо татар

В начале 1709 г. Девлет-Гирей II заверил короля в готовности своих войск, в состав которых, помимо татар, входили отряды запорожцев и бежавших в Крым булавинцев под командованием атамана Некрасова, выступить весной на соединение с главными силами шведов. Однако подобные планы крымского хана не встретили позитивного отклика со стороны султана Ахмеда III, который целиком придерживался политики нейтралитета по отношению к русско-шведской войне. Отказ турок от активности в момент, когда представлялась редчайшая возможность на длительное время ослабить Россию и отбросить ее к рубежам Оки, казалось, противоречит здравому смыслу. И все же смысл в этих «турецких странностях» был. Разумеется, такие акции Петра, как сожжение кораблей азовского флота на глазах представителя султана при ханском дворе и вручение ему крупной суммы денег, демонстрировавшие твердую склонность России к миру, а также успехи русского оружия в кампании 1708 г., благодаря чему, как отмечал австрийский посол в Константинополе И. Тальман, «очень вырос авторитет царя в глазах Турции», не остались без внимания султанского правительства. И все же не эти факторы определили позицию нейтралитета правящих кругов Блистательной Порты.

На протяжении XVI—XVII вв. Османская империя в своей политике по отношению к России и Польше придерживалась стратегической линии достижения ослабленного равновесия между двумя славянскими государствами как необходимого условия дальнейшего крымско-турецкого экспансионизма в юго-восточном регионе и экономического существования Крымского ханства, паразитировавшего за счет грабежа славянских народов. Разжигание перманентного военного соперничества между северными державами являлось основным рычагом практической реализации данной программы. А приводился он в движение, главным образом, Крымским ханством, которое Порта наделила имитированным ореолом полной его независимости от Константинополя. Поэтому можно представить, каким страшным ударом по этой программе стал русско-польский союз, достигнутый в конце XVII в., и какую радость вызвало в Турции известие об избрании на польский престол Лещинского, известного своими антимосковскими настроениями.

Однако вторжение шведов в Россию было встречено правящими кругами империи очень настороженно. В султанском дворце не сомневались в победе Карла XII, но одновременно предвидели и то, что эта победа с неизбежностью приведет к возрождению Великой Польши в границах более обширных, чем границы 1618 г., с включением в ее состав на правах коронных земель Левобережной и Правобережной Украины. Это представляло для Турции не меньшую угрозу, чем движение России к Черному морю. Наиболее отчетливо эту перспективу, в отличие от великого везира Али-паши и Девлет-Гирея II, живших эмоциональными порывами однодневной политики, видел султан Ахмед III. Поэтому он в категорической форме запретил им «работать» на планы польского короля, о которых султан был в достаточной степени информирован. Остались без внимания и заверения Мазепы, пытавшегося, по словам Тальмана, убедить султана, что шведский и польский короли якобы заинтересованы в том, чтобы «казаки были снова укреплены в своих старых правах и тем самым, как свободный народ между Москвой и Турцией, представляли собой прочный барьер». Ахмед III знал истинную цену этим словам.