– Здесь ли живет художник Светославский? – художник Федор Зотикович Коновалюк взял повышенный тон, опасаясь, что его не услышат.
Он здорово сомневался, что тот немощный старик, что плетется к калитке, хорошо слышит или видит.
Сергей Иванович Светославский несколько лет был активным участником благотворительных выставок Киевского отдела опеки глухонемых. Наверное, старика юродивого и приютил. Старик древний, – зарос, как лесная кочка, грязен, не мыт, неряшливо одет. Но услышал же! Поначалу гостю показалось, что в доме вообще никто не живет. Все в запустении. Однако, старче то еще ходит.
–Художник Светославский давно умер, - вдруг услышал ответ Коновалюк.
Калитка закрылась. Смотреть, как этот немощный старик преодолевает обратный путь, было больно.
Федор Зотикович Коновалюк, бывший ученик Светославского, не узнал своего великого учителя.
Сергей Иванович медленно шел обратно. Лучше так ответить, чем иначе. Лучше пусть мародеры топчут грязными сапогами его мастерскую. Золото они ищут у нищего художника. Не подозревают, где золото? Оно давно собрано на его картинах и в его голове. Как же он предвидел это. Через бесконечную изменчивость природы передавал бесконечное многообразие проявлений человеческой сущности.
Он будет подниматься по лестнице, которую столько раз рисовал, в сотый, тысячный раз.
Люди никак не пресытятся. Все разграбили. Да и после меня картины, подрамники – все на дрова. Усадьбу снесут, а если улицу назовут моим именем, то переименуют.
Недавно нашел я путь выживания.
–Эй, хозяюшка, не хотите, чтобы я Вам покрасил забор? Беру недорого, я же художник.
–Доброе утро, люди добрые. Какой роскошный сегодня базар! Особенно с моими картошкой и петрушкой.
–Здравствуйте, мои дорогие. А взгляните на это! Оцените мои ведра и сковородки.
Уму непостижимо, знал бы я, когда рисовал базар, что буду там сидеть, слепой, с ведрами за несколько копеек. А что делать, если моя кисть больше не выдаст миру ни одного пейзажа. Но с каким размахом, какими толстыми мазками я закрутил ярмарку. Масштабы толстовские!
Да, если бы я не ослеп, на базар бы не пошел. Унизительно это для меня. Но ослеп. И потому не унизительно. Это должно быть унизительно тем, кто у меня учился, и теперь боится подойти к нищему ослепшему старику.
А предчувствие было, и потому я всегда искал свет. А у кого его нет, предчувствия. Даже коровы и овцы на бойне плачут. Так вот. В моих картинах главную роль играет передача света и воздуха, еще с учебы.
Но появился один плюс. Любимые цветы, что увядали осенней порой теперь цветут в воображении круглый год.
Когда зрение начало ухудшаться, я все больше брал широту панорамного видения, все глубже уходил в драматизм образа, будь это образ гнилой доски у реки или забора, за которым предел жизненных исканий.
Что за времена? Первая мировая, революция, гражданка – чехарда ужаса, упавшего на головы людей.
Когда я начал терять зрение - со мной тоже произошла революция. Мир рухнул. А вернее, сузился до размеров усадьбы под Кирилловскими высотами. А мастерская стала кладбищем незавершенных картин, Сколько этюдов погибли в зародыше! И аисты мои никогда не взлетят.
Помню, было здоровье, я мог помочь людям. В половодье на Оболони и Подоле, на своей лодке плавал и спасал людей, помогал обездоленным. как это было благостно.
Животные. Как их спасать? И какой я почетный член Киевского отдела Товарищества любителей животных, если не спасу их, - думал я тогда и в 1908 году мы открыли зоопарк. Спасибо Третьякову. Но мало. Я продал часть усадьбы на Кирилловской улице, отправился в экспедицию, Среднюю Азию, за новыми зверями.
Потом картины отдавал на благотворительные выставки, на Красный Крест. Может добро вернется и у меня прибудут силы. А может нет. Как Бог даст.
А до того я хотел помочь студентам. Бесплатная студия для сорока пяти студентов Киевского художественного училища. После Москвы, где несостоялся мой брак с Александрой Петровной.
Да, когда-то, в Москве, в 1890-м , женился на Сашке, и жил с ней на Покровке, в Колпашном переулке. Но брак шел к обрыву и тянуло в Киев.
Хотя в 1875-м я поступил в Московское училище живописи, скульптуры и архитектуры. Я был учеником Саврасова, Перова, Поленова. Теперь им предстоит сдать последний экзамен. Немного до него осталось.
И тогда я скажу: "Прощай, киевский мальчик Сережка, ребенок дворянских кровей, прощай в тот момент, когда ты перебегаешь из одной усадьбы к другой, что напротив, на той же улице Кирилловской, и кричишь во все горло:
–Здесь живет художник Светославский?!
Но тут же заметив напряженное молчание улицы, и строгий взгляд человека в окне, шепотом сам себе отвечаешь:
–Нет, он давно умер.
© Андрей Толкачев