Антон вышел из автобуса, стянул влажную уже маску на подбородок, сунул телефон в карман и тут же вытащил его снова, почувствовав вибрацию сообщения. Светка просила купить яйца, обезжиренный творог и сахар. Ватрушка, значит. Белковая диета кончилась, значит. Уже хорошо, подумал Антон, удержался от иронического комментария и пошел в «Пятерочку».
На лавке у подъезда сидел пацан лет четырнадцати. Завидев Антона, он стянул маску на шею. Прикольно, подумал Антон. Новый этикет вырабатывается. «Честь имею», по легенде, произошло от отбрасывания рыцарского забрала, чтобы встречному лицо показать. А лет через двадцать все привыкнут махать ладошкой от носа вниз.
Пацан странно знакомый, Вадимов с пятого этажа так вымахал, что ли, подумал Антон, равнодушно кивнув пацану, прошел мимо и замер, делая вид, что ищет в кармане магнитный ключ от подъезда, который давно зажимал в руке. Сердце бахнуло.
Пацан смотрел на него и ждал. Антон чувствовал это, даже не глядя.
Яйца кокну, спохватился он, перехватывая выползший было из пальцев пакет, нахмурился и повернулся к пацану.
— Здравствуй, Антон, — сказал пацан.
Антон долго смотрел на Олега, как же его фамилия, Ивичко, Пасечко, точно, Исичко, жалобно улыбнулся и спросил:
— Я умер, да?
— Не хотелось бы, — ответил Олег, как всегда, очень серьезно. — Тогда у нас тут вообще никого не останется.
Антон сделал два шага негнущимися ногами и плюхнулся рядом с Олегом. Он посидел, глядя перед собой и помаргивая, потом повернул голову и спросил:
— Потрогать можно?
— Вот не зря у вас все на извращенцах чокнулись, — сказал Олег. — Давай, только один раз и очень быстро.
Антон хмыкнул, неожиданно для себя отвел кулак, чтобы стукнуть Олега в плечо, и замер, сообразив, что это сработал рефлекс, дремавший лет тридцать, если не больше. Он осторожно ткнул костяшками в худое мальчишеское плечо, твердое и горячее даже через футболку, помедлил, разжал кулак и протянул ладонь.
— Здорово, что ли. Ты вот только вернулся?
Олег, кивнув, ответил на пожатие.
— Расскажешь? — жадно спросил Антон.
— Да чего там… — начал было Олег, посмотрел вокруг, ухмыльнулся и сказал: — А ты мне, лады?
И рассказал.
Антон выслушал, кивая и хмурясь в нужных местах и обмирая от жуткой сказочности ситуации. Трындеть у подъезда с другом детства, позавчера вернувшимся из соседней Галактики и из твоего детства, — к такому жизнь, наверное, никого не готовила. Как говорится, штош.
Антон пришел в себя сравнительно быстро, чем немножко даже погордился, и тоже рассказал — как уж мог коротко, перескакивая с темы на тему и отвлекаясь на встречные вопросы и комментарии Олега, который за три дня успел неплохо сориентироваться в новом мире. Антон вот, оказывается, довольно криво помнил мир, прах которого все никак не получилось стрясти с ног.
— Перестройку-то ты помнишь, — настаивал он, — это же как раз восемьдесят пятый, Горбачев пришел, и сразу началось.
— Ни фига не сразу, — возразил Олег. — Мы стартовали — нормально все было, СССР на страже мира и прогресса, решающий год пятилетки, преемственность, ускорение развития, все во имя человека. Все как всегда. После нас вот началось. Ну или из-за нас.
Антон засмеялся. Олег серьезно продолжил:
— Политбюро как Политбюро, генеральный как генеральный, только не такой старый и с пятном на всю лысину. Ее еще замазывали везде зачем-то, на портретах, в газетах, только по телику не могли. Сейчас смогли бы, наверное.
— Да, к этому и свелся наш прогресс, — согласился Антон. — Компьютерная графика и ботокс.
— А космос как же? — спросил Олег.
— А никак. Космос теперь игрушка для американцев и китайцев. А наш космос вот.
Он качнул телефоном.
— Тоже китайский или американский. Ну еще памятник Гагарину могут открыть и написать: «Юра, прости, мы все просрали». Это мем такой, ну, шутка.
— Офигеть какая смешная.
— Угу. Зато памятников Гагарину много, и с каждым годом все больше. У нас же теперь официально считается, что все главное — в прошлом. Победа и космос — самое главное. Настоящее — так, ерунда, живем, чтобы помнить, исключительно. А будущего нет.
— Получается, мы главные, — сказал Олег.
— Получается, — подтвердил Антон, старательно засмеялся, вздохнул и признался: — Я часто вас вспоминаю. В детстве все найти хотел, с Альбертиком даже списался, но говорить-то ничего нельзя, вот и заглохло все. И забыл. А не так давно снова вспоминать начал. Старею, видать.
Олег слова про старение проигнорировал — просто не понял, ясное дело, что тут полагается утешать и говорить: «Да не болтай ерундой, ты выглядишь на тридцать, старый дуб еще пошумит» и вот это все. Дюк малосольный. Он оживился и, естественно, спросил:
— О, Альбертика нашел! Класс. Как он?
Антон помедлил и виновато признался:
— Никак. Убили его.
Олег осел, сгорбившись, и уточнил:
— На войне?
— Ну как. Почти. В подъезде застрелили. Он при делах был — ну, в авторитете, и бизнес свой. У него своя война была, такая… Серьезная.
Олег слушал без истерики, но с темы надо было соскакивать.
— Да я и узнал-то лет через десять после, случайно. Юлька сказала. Помнишь Юльку?
— Это… нашу Юльку?
— Ага. Они же из одного города. Ну вот. Она женой Альбертика была, не очень долго, правда, потом свалила, сейчас во Флориде, что ли, живет с пятым мужем и собачками. В Штатах, в смысле.
— А-фи-геть, — сказал Олег.
Тут в третий, что ли, раз позвонила Светка. Теперь она уже не тревожилась о том, где же милый супруг с еще более милыми яйцами, а интересовалась, чего бы милому мужу с милыми яйцами и счастливо обретенным другом детства не подняться и не продолжить беседу за чайком-коньячком, как у нормальных людей принято.
Олег отказался наотрез, причем, похоже, не только из-за коньячка и принципиальной невозможности объяснить себя как друга детства грузного мужика под полтос. Антон попробовал настоять — и сразу, и завершив разговор со Светой. Олег заметно разозлился и предупредил, что уйдет прямо сейчас. Антон унялся.
Олег спросил:
— С парашютом-то прыгнул в итоге?
— Девять прыжков, — гордо сообщил Антон. — На девятом приземлился неудачно, колено повредил, потом два года жидкость выкачивали. Поэтому и в ВДВ не взяли, ну и вообще многие планы накрылись. Но ты не думай, у меня дофига всего было. КБ, работа интересная, потом, когда все закрыли, на себя нормально поработал, по миру поездил, с семьей вон повезло, сам видишь.
Он снова качнул телефоном.
Не так уж плохо я и пожил, подумал Антон тщеславно и поежился от того, что как будто оправдывается или ищет обоснование прошедшей жизни, за которую никогда не думал оправдываться ни перед кем.
Олег, поразмышляв, все-таки догадался спросить:
— И дети есть?
— Дочка, — сказал Антон с привычной гордостью. — Здоровая уже кобыла, третий курс закончила. Она на Алтае сейчас, с друзьями поехала. Границы-то так толком и не открыли, так что они по России с прошлого года гоняют. В выходные — Золотое кольцо и Питер, на каникулы вот куда подальше. Дороже, конечно, чем Турция или Египет выходит, но куда деваться.
Олег покачал головой, и до Антона дошло.
— Елки. А вы ж ни Турции, ни Египта, ни вообще загранок видеть не могли.
— Да мы вообще ни фига не видели, — сказал Олег. — Соседнюю галактику только, и то я не уверен, что это не бред был. Как думаешь, можно проверить?
— Вот не факт. У вас, скорее всего, запись шла на магнитные ленты для тогдашних отечественных компов, типа БЭСМ-6, что ли. Их вроде ни одного не осталось, тупо не на чем проигрывать и расшифровывать. Кабы еще распечатки были… Разве что с нуля такую же ЭВМ с приемным устройством собрать.
— Ты сможешь? — спросил Олег.
— А я-то при чем? — удивился Антон. — Я мелкий предприниматель, без пяти минут прогоревший, с осени, наверное, пойду опять в госструктуры устраиваться, чтобы до пенсии дотянуть.
— Ты инженер и без пяти минут космонавт.
— Старпер я, — грустно сказал Антон.
— Ты хоть нормальную жизнь прошел, от начала до конца. А мы как на конец фильма приперлись, и поди пойми, что за фильм и на фига нам эта концовка без начала и середины.
— Да ладно жаловаться. Тут неплохо, сам увидишь. А фильм бесконечный. Визбора знаешь? «Лыжи у печки стоят», все такое.
— Бормана, что ли?
— Почему Бормана? А. Ну да. У него, короче, пьеса есть, я телеспектакль видел. Там партизан в коме был, уснул молодым, проснулся лысым дедком без зубов. Вот и представь, что у вас так, и радуйся, что не дедок, что при зубах и что и космос видел, и прошлое, и будущее, и совсем далекое увидишь, до которого я точно не доживу. Класс же. Еще и мир спас. И без всякой комы.
— В коме мы тоже были, — угрюмо сказал Олег.
Антон не понял, но решил не уточнять.
— Потом, ты не один же. Как, кстати, Ира с Ринатом, тоже переживают?
— Инна с Линаром. Да им-то что. Сидят, наверное, пиццу жрут и в игры играют. У них же дома войны не было.
Антон, поежившись, спросил:
— Никого не нашел?
Олег махнул рукой.
— Кого там найдешь? Просто другой город. Мой взяли и выкинули куда-то. А на пустом месте этот построили. Мечети, все бородатые, тетки в платках. Прикольно, конечно.
Антон пробормотал:
— Блин, полдень, двадцать первый век. Мечети, церкви, намордники, пандемия, санкции, в каждом экране бесноватый визжит. И три Марти Макфлая на нашу голову.
Он засмеялся неожиданно для себя.
— Точно. Там же как раз действие в восемьдесят пятом начиналось.
— Где? — спросил Олег.
Елки зеленые, палки каленые, подумал Антон, даже не удивившись, что вспомнил вдруг вторую часть поговорки, которую не слышал лет сорок. Олег же ничего не смотрел. Ничего не слышал. Ничего не знает. Он не смотрел «Назад в будущее», «Звездные войны» — настоящие, а не те, против которых надо было выступать на уроках мира, — «Крестного отца», «Полицейскую академию», «Горячую жевательную резинку», «Пилу» и «Мстителей», «Тома и Джерри» и фильмы с Джеки Чаном, «Игру престолов», «Санта-Барбару» и «Просто Марию», вообще ни одного сериала и мыльной оперы. Он не играл ни в одну видеоигру, ни на компьютере, ни на плойке, ни на «Денди» — ни в «Доту», ни в «Ассассин крид», ни в танчики, ни в «Принца Персии», «Вольфштайн» или «Диггера» с «Арканоидом». Он не слышал «Нирвану», «Рэдиохед», Адель, «Эйс оф бейз», «Ласковый май», Земфиру, «Комбинацию», «Аквариум», Летова и даже Цоя — и «Битлз» с «Роллинг Стоунз», скорее всего, тоже не слышал, разве что в фортепианных переделках для «Утренней почты». Он не видел видеокассет, дискет и дивиди. Он не пробовал «Инвайт-плюс», «Доктор Пеппер» и «Доширак», суши и лазанью, «Кэмел» и шмаль — ну это как раз слава богу. Он не знает, что такое водочные очереди и талоны, выдача зарплаты продукцией, бартер, толлинг, мечта о карьере валютной проститутки, спекуляция ваучерами, МММ, Чумак и Кашпировский, закошмаривание бизнеса и братковские аллеи на кладбищах. Он не верит в Бога и не верит, что в него всерьез могут верить люди младше шестидесяти. Для него шестьдесят — это глубокая старость, не потому, что он мелкий, а потому, что в его время, три дня назад, так и было. Он не знает почти ничего про Горбачева, Ельцина и Путина, и даже про Сталина и Хрущева особо не знает, потому что про них начали усердно говорить в перестройку, а к восемьдесят пятому году Сталин был усатый черт из самых скучных эпизодов кино про войну, а про ГУЛАГ, особые тройки, расстрел в Новочеркасске и карательную психиатрию все старательно не помнили. Он не знает про Чернобыль и «Челленджер», про Карабах и Донбасс, про Югославию и Грузию, про Беслан и «Норд-Ост», про 9/11 и 911, про пончики и капучино, про кофеварки и микроволновки, про Таиланд, трансвеститов, ЛГБТ, новую этику, новых русских, «нью балансы», новую экономику, сырьевую иглу, зависимость курса рубля и наполняемости бюджета от цены на нефть, про экономические кризисы и политические протесты, про все разрешенное, все запрещенное и все, что еще будет запрещено.
Как он выживет-то, подумал Антон в отчаянии. Как можно жить, не зная этого. Не зная практически ничего важного, существенного и составляющего львиную долю забот и предметов разговоров каждого, кого ни коснись.
Антон улыбнулся и объяснил:
— Кино такое есть, «Назад в будущее». Американское, классное, тебе понравится. Там герой вечно то в будущее скачет, то в прошлое. Чтобы исправить всякие временные петли, чтобы фашизма не было, ну и чтобы сам он родился и не стал неудачником, все такое.
— А, — сказал Олег. — Вроде Брэдбери и Гансовского. Читал. Только там из-за этого все хуже получалось.
— Этим попсовая фантастика и отличается от гуманистической, — назидательно сказал Антон. — В попсовой все чики-пуки в финале. Хотя я и сам не знаю, что исправил, если бы назад попал. Да и какая разница.
— Ну да, — задумчиво сказал Олег. — Никакой. А жалко, да?