Я думал, мы никогда не разберемся. Денис объяснял нам все полчаса, наверное. Сперва про телефоны, потом про раскладной компьютер, потом снова про телефоны, тарифы и загрузку приложений, потом, вдохнув, начинал объяснять, что такое интернет, потом, вздохнув еще сильнее, записывал на бумажке английское написание и перевод слов «Пауэр», «Даунлоуд», «Саппорт» и «Аксепт». Впрочем, «Аксепт» мы с Олегом знали, это группа такая. С остальным было хуже: я учил немецкий, Олег и Инна — французский. Дениса это почему-то удивляло и забавляло одновременно — так, что я заподозрил — хотя бы без временной оккупации американцами не обошлось.
На пятнадцатой минуте я отчаянно понял, что тупее всех тупых в этом городе, в этом мире и в этом времени, и никогда ни в чем не разберусь. На двадцатой разобрался, как увеличить размер букв, и вздохнул с облегчением: я уже врубился, что таблеток ни для бессмертия, ни от близорукости пока не изобрели, так что придется все-таки заказывать очки — а оказалось, что можно и без них. На двадцать второй минуте, потыкав, открыл нужную страницу, почитал нужное обсуждение, ткнул нужный значок на экране, установил нужную программу для разговоров и вызвал Инну, а потом и Олега, который тоже наконец разобрался в том, как это все делается.
Несложно, оказывается.
Пока мы в этом убеждались и бегали по комнатам, исследуя режим видеосвязи, совсем как в фантастическом фильме, Денис, поглядывая на надуваемый электрическим насосом матрас, изучал свой экранчик, играя лицом то просительно, то радостно, и наконец сообщил, что надо ему срочно отлучиться почти до утра по важному делу.
Мы сразу поняли, что это за дело, но не стали спрашивать, конечно, давно ли они с этим делом знакомы и как ее зовут. Так, прошлись разок. Каждый.
Денис даже не отшучивался, просто улыбался, попробовал отмахнуться от наших запоздалых воплей про деньги-то за приборы — но потом спохватился и показал нам, как пользоваться интернет-банкингом и переводить деньги по счету и по номеру телефона.
Заодно, уже явно торопясь, Денис объяснил Олегу, что такое каршеринг и как им пользоваться. Олег не угомонился, даже услышав, что с его-то детской внешностью арендовать машину и сесть за руль невозможно, и расспрашивал бы, наверное, пока у Дениса окончательно не кончилось терпение, но Инна как-то ловко отвлекла Олега вопросом, явно незначительным — она разобралась со всеми тремя телефонами раньше нас, а один даже разобрала набором купленных в том же отделе отверточек, — и показала Денису, чтобы сматывался.
Он и смотался.
А я пошел реветь в туалет. Потому что до меня дошло наконец — не до разума, а до горла, до легких, до стылости в коленях и челюстях, — что мы остались одни-одинешеньки в огромном чужом мире. Даже на орбите Юпитера, даже мчась в пасть комете, даже скатываясь по струне в соседнюю Галактику, где, быть может, никакой жизни нет и не будет никогда, мы не были так одиноки. Потому что оставались частью, пусть и временно отделенной, большого человечества, огромной страны, самых родных, умных, добрых и смелых людей, которые любили нас, надеялись на нас и ради нас готовы были на все. Как и мы ради них.
Теперь эти люди умерли или забыли нас, эта страна исчезла, а этому человечеству мы были пофиг. Не знало оно про нас и знать не хотело.
А мы про него хотели?
Мы ради вот этих людей голыми к богу под подол полезли, в стеклянной банке — за край света?
Мысли были мерзотными, зато они отвлекли меня от рева, от лиц Фаи и бабушки, с которыми я ведь толком и не попрощался, от фотки мамы и папы, которой, видимо, не сохранилось, от всего, что заставляло снова колотить себя по коленкам и с ненавистью вцепляться в волосы, чтобы побольнее. Я отвлекся. Я пришел в себя. Я спустил воду в унитазе, свернул и бережно убрал в карман письмо, несколько раз вымыл холодной водой морду и пошел жрать мороженое.
Мы купили три ведра — настоящих, поздоровее детских ведерок из песочницы, самые большие порции — ванильного, шоколадного и клубничного мороженого. Стоили они, конечно, не двадцать копеек, копеек тут почти не осталось, рублей тоже, сплошные тысячи. Но и не слишком дорого. Я просил у Дениса, какая сейчас зарплата у рабочего и инженера. Он почему-то ухмыльнулся, запнулся, но суммы назвал — и получалось, что даже рабочий может покупать хоть десять таких ведер в день. Так что три мы легко можем себе позволить.
Я попробовал помаленьку из каждого ведра, выбрал, удивившись себе, не шоколадное, а ванильное, и дважды заорал экипажу, что можно присоединиться, пока я в однеху все не сожрал. Экипаж пялился в разложенные на диване экраны, переползая от одного к другому. Важный такой.
Я решил сдохнуть если не от удовольствия, так от ангины в гордом одиночестве и принялся бродить из угла в угол, за спинами пилота с бортинженером, а иногда немножко по дивану, важно рассуждая о международном положении. Вру. Нашем, конечно.
Слопал-то я немного, меньше четверти ведра. Надоело. Мороженое оказалось слишком сладким, слишком жирным, слишком липким и слишком белым, как многое тут. Ярче настоящего. То есть ненастоящим.
Зато народ все-таки вовлекся в беседу. Да так, что я сам пожалел.
Нас как прорвало. И лилось, и сыпалось, а когда вроде унималось, прорывало по второму и пятому разу. Я повторы терпеть не могу, мне от них скучно и спать хочется, вот и тут я стоя, как лошадь, чуть не вырубился. Потому что по кругу ходили: получилось у нас с кометой или это как раз ее влияние все-таки, и откуда регресс, силы реакции и возвращение капитализма, и будет ли новая революция, и получится ли сделать ее пролетарской, если пролетариата почти не осталось, а весь он, похоже, в Китае, и чем будет считаться распространение возможной китайской революции на нашу страну — интервенцией или мировой революцией, и нападут ли тогда американцы, и должны ли мы отказаться от денег и прочих империалистических инструментов или, наоборот, использовать их для приближения революции, и не заказать ли сперва, то есть напоследок, еще пиццы, особенно с морепродуктами.
И главное — что нам дальше делать, прямо сейчас. С собранными данными, с нашими знаниями, с нашей программой, с самими собой. Куда нам идти, куда ехать, кому докладываться?
Сможем ли мы, например, жить без взрослых, или нас заберут в детдом, или мы имеем право переехать куда-то и жить там, купив, например, квартиру — их теперь, наверное, только покупают, а не государство дает? И где именно?
В детдом не хотелось вообще. В Южинске оставаться тоже не хотелось. Мне хотелось к Фае и бабушке, Олегу — к маме, Инне — к родителям, но если никого из них нет, хотим ли мы, соответственно, в Чистополь, Грозный и Нурек? Или мы хотим в Москву? Или на Байконур? Мы же, как ни крути, опытные космонавты. Дальше нас никто не летал и в обозримом будущем, наверное, не полетит.
И как выяснить, остался ли хоть у одного из нас хоть кто-нибудь хоть где-нибудь?
Олег с Инной, оказывается, все это время искали сестру Инны Римму — и не нашли. Это не значило, что ее больше нет. Она могла сменить фамилию, переехать — да и должна была переехать, судя по пересказам про то, что в этом интернете спокойненько так называлось распадом Союза. Таджикистан был теперь отдельной страной, в которой к тому же долго шла гражданская война.
Я никогда не был в Таджикистане, но я видел Инну и более-менее понимал, что жизнь в поселке Байпазинской ГЭС или самом Нуреке не слишком отличалась от жизни в Чистополе или Грозном. И представить, что эта жизнь вдруг превращается в фильм вроде «Белого солнца пустыни» или «Не ставьте лешему капканы», с которыми в моей голове только и связалась гражданская война, было невозможно. Я даже думать про это не мог, не то что говорить. А Инна тем более.
Поэтому мы говорили про то, что делать с данными, собранными во время полета.
Инна предлагала связаться с руководителями космической программы, отдать дипломат им и на этом успокоиться — а за это получить благодарность и всякие почести. И родственников наших найдут, и нас в интернат пристроят, хоть колмогоровский, как я хотел, хоть какой-нибудь при Центре подготовки космонавтов. Собирались же там отряд из подростков сколотить. Подумаешь, программа «Пионера» закрыта — заново откроют. Мы же вернулись.
— Путь решают, в общем, — сказала Инна. — Они же взрослые.
Я хмыкнул.
— Тоже мне достоинство.
— Они лучше знают.
— Да? — спросил я. — Что именно? Математику, физику, архитектуру, как с людьми общаться? Как будущее убивать, они знают. ЦУП разрушили, страну разрушили, заводы разрушили. Это я и сам умею. Ну, если захочу.
На самом деле я малость преувеличивал. Предложение Инны мне не слишком нравилось, но представлялось приемлемым, даже утешительным — вот только не очень сочетающимся с тем, что мы успели увидеть. Как-то фигово вязались космические полеты и интернаты с торговым центром и китайским стратегическим партнером. Поэтому я предлагал считать план Инны вторым этапом, а на первом изучить обстановку и понять все как следует.
А Олег предлагал взорвать и дипломат, и корабль. Как предусмотрено инструкцией по действиям после посадки на вражеской или чужой территории.
— А это вражеская? — уточнила Инна.
— Чужая, — сказал Олег.
Я хмыкнул. Олег спросил:
— Не чужая, да? Наша, да?
— Ну не вражеская точно.
— Да они предатели все.
Инна сказала:
— Все не могут быть предателями.
Олег ухмыльнулся и поелозил языком по щеке. Дебил.
— Мне тоже пока не особо нравится, — сказал я. — А что делать? Мир — он ведь для всех, а не только для меня или для тебя. Не бывает так, что мир для одного или двоих. Или что нравится всем. Мира, который можно изменить под себя, тоже не бывает.
— Ну вот он, — напомнил Олег, разводя руками. — Если бы не мы, этот мир был бы са-авсем другим. Мы его изменили.
— Не под себя.
— Не подумали просто. А теперь подумаем. И уже под себя изменим.
Сходим мы под себя, чуть не сказал я, но, покосившись на Инну, сказал другое:
— Так ты под себя и изменил. Ты ж мафон хотел, так? Вот тебе мафон, в каждом телефоне, в каждом компьютере, на каждом углу. И кассет не надо, и никакого «сорок пять минут сторона». Все пластинки мира в один телефон влезут. И кино, и книги, Денис сказал. Самому читать не надо, за тебя артист надиктовал уже. Все как ты заказывал, только удобней.
— Я не это заказывал, — спокойно сказал Олег.
— Ути какие мы привередливые. Ну лан, меняй, чтобы точно под тебя было. Ты хоть знаешь как?
— Никто не знает. А мир все равно меняется.
— Вот именно, — сказал я.
Олег опять усмехнулся и спросил:
— Про силы прогресса знаешь и чем они от регресса отличаются?
— Нет, — жарко ответил я. — Расскажи!
— Да ну вас, — сказала Инна. — Третий час уже. Давайте спать. Утро вечера мудренее.
Я с облегчением добрел до матраса и шмякнулся, готовясь отбиваться ногами, когда придет Олег и начнет орать, что ему мало места. Но он что-то никак не шел, а снова мягко щелкал кнопками компьютера — теперь уже из кухни. Ушел туда, чтоб Инне ложиться не мешать.
В чем, интересно, она ляжет, подумал я, но сил повернуть голову не было. Вот и хорошо, останусь пристойным пацаном. На корабле не подсекал — и теперь не буду.
Я, видимо, уснул под их болботание, потому что вздрогнул оттого, что Инна второй, кажется, раз окликнула:
— Линар! Помнишь, говорю, «Понедельник начинается в субботу»? Там примерно такая ведь за стеной реальность была, ну, из заграничной фантастики?
— Не читал, — пробормотал я. — Стругацкие ваши опять? Говорил же сто раз, не читал, не было у нас. «Незнайку на Луне» читал — вот на него очень похоже.
Инна засмеялась, Олег вроде тоже буркнул одобрительно, и я опять провалился — но не сразу и не совсем — на самое мягкое, вязкое дно сна. Какое-то время я еще слышал куски разговора, то четкие и ясные, то совсем утекающие, как бурые нити состава, увлекаемые в сток струйками душа.
— Слушай, я все понял. Вдруг мы не возвращались? Вдруг мы все еще летим?
— Опять «Большое космическое путешествие»?
— Только наоборот. Ну или… Никто ж не знает, как это — внутри струны. Вдруг — вот так. А следующие полетят — увидят, что вернулись не в капитализм, а в это самое… Феодализм.
— А здесь что?
— Да ладно.
— А что делать-то?
— Ну что. Лететь до конца. А потом вернуться.
— Ну… Полетели тогда, фигли.
— Так куда мы с подводной лодки, ага.
— А расскажешь?
— Кому?
— Ну, нашим. Что тут видели?
— Линар расскажет.
— Посмотрим еще, кто первый расскажет, — пробормотал я. — Прибежишь, виляя хвостиком, ах, Алексей Афанасьевич, мы такое видели.
— Ну… Да, — согласилась вдруг Инна. — Это же важно. Для науки и вообще.
— Если это по правде.
— Ну да.
— Хоть бы это было не по правде, — то ли сказал, то ли подумал я и уснул.
Это было не по правде. Но по-настоящему.
И кончилось через несколько часов.