Комета была гигантской — больше всего, что я мог себе представить, — и падала прямо на нас быстрее пули, в сто раз быстрее. Или это мы стремительно валились в нее, клокочущую и гигантскую, как бушующий Тихий океан. Только падать так быстро невозможно. У падающего с такой скоростью человека глаза и мозг в первый же миг лопнули бы от удара о затылочную кость, как со всей дури влетевшее в стенку яйцо, а каждая клетка размазалась бы, наверное, передней стенкой о заднюю.
Так страшно мне еще не было.
Никому так страшно еще не было. И не будет, если мы справимся.
Поэтому я то ли прошептал, то ли провизжал:
— Ждем!
«Космонавт не должен реагировать быстро, — говорил Главный. — Он должен уметь принимать мгновенные решения в пределах своих знаний и умений и выполнять их оптимальным способом. Но космос — не естественная среда для человека, к космосу не приспособлены наш организм, наше мышление и наши рефлексы. Поэтому первое решение здесь не может быть верным. Верное решение должно высчитываться»
Поэтому я командир.
Я сперва не поверил, ржать начал. Потом мне стало ужасно приятно. А потом просто ужасно. Блин, я главный, решать все мне — значит, и ответственность на мне.
Я привык, что за меня кто-то отвечает — Фая, бабушка, учителя, завучи, милиционер на перекрестке. «Отвечать будешь, ты за это ответишь» — это вообще прямая угроза.
А теперь, получается, что за меня уже никто не отвечает — ну, с момента старта. Это я за себя отвечаю. И еще за корабль, за Олега и Инну, а заодно за Обухова и Главного, за всю советскую космонавтику, СССР и человечество.
Всю жизнь мечтал, блин.
А что делать, если других вариантов нет?
И еще было неудобно перед Олегом и Инной. Какой я им командир? Я им товарищ и, надеюсь, друг. Они, правда, больше меня обрадовались — а Олег беззвучно продекламировал любимое: «Хорошо, что наш Гагарин не еврей и не татарин».
Первый татарин в космосе — и сразу командир и вообще спаситель. За меня весь народ, сказал майор Пронин, а за меня вся техника, сказал агент Ноль-Ноль-Семь и дернул ручку унитаза. Долго в канализации раздавалось пение «Интернационала».
Отдельный прикол со сроками. Есть сказка «Калиф на час», а моему командирству и часа не обломилось. Расчетное время полета — двенадцать минут, меньше, чем осталось до старта в дурацкой песенке про космонавтов. Двенадцатиминутный командир, он же тринадцатилетний капитан. Рыдай в бороду, Жюль Верн.
«А что бы сказали твои родители?» — внезапно вспомнил я любимую присказку Фаи и поежился. А что бы они сказали? Что бы сказала сама Фая, если бы знала? Или бабушка, которая никогда не задавала мне строгих вопросов, только гладила рукой с бугристыми костяшками и бормотала что-то ласковое и непонятное. Что бы сказали другие знакомые взрослые и пацаны, если бы знали, что все зависит от меня?
И что я страшно, до усрачки боюсь.
Боюсь корабля, боюсь бесконечной пустоты, до которой несколько сантиметров, боюсь клокочущего чужого мира, который валится на меня, боюсь вытянутой в нить черной дыры, в которую мы должны прыгнуть, — и боюсь ошибиться, не успеть, не справиться.
Как страшно-то.
Поэтому я рванул первым, да еще выпалил — еле сдержавшись от увеличения громкости на весь подвальный ангар: «Последняя курица жмурится!»
Орать хорошо голому, когда из бани в прорубь прыгаешь, а у нас тут космос, государственная важность и особо секретный режим.
Нас сразу предупредили, что «Пионер» — корабль совершенно особенный, стартовать будет не с Байконура, а с военного космодрома Ногайский Юрт, и после стыковки с носителем вернется туда же. И провожать, а тем более встречать его будут не так, как пароходы, поезда и традиционные космические корабли типа «Восход» и «Салют».
Но мы до последнего, даже побродив по Ног-Юрту и рассмотрев то немногое, что не было закрыто ото всех и даже от нас, все равно думали, что доедем автобусом до края площадки, выйдем такие важные в скафандрах и с чемоданчиками, в которых вентиляторы и аккумуляторы для обдува тела под скафандром, и торжественно пойдем сперва рапортовать председателю государственной комиссии, потом — к лифту, который поднимет нас к кораблю, воткнутому в фюзеляж ракетоплана.
Все как по телику сто раз с ракетой видели, в общем.
Фига с два.
Обухов вслед за нами пожал руку пилоту Сергею Дмитриевичу, проследил, что он уехал на верхний этаж ангара, убедился, что все техники, инженеры, медики и военные покинули нижний этаж, и сказал, явно волнуясь:
— Часовая готовность. Экипаж готов?
Мы с Олегом кивнули, Инна посмотрела на нас, как на баранов, и подтвердила вслух:
— Готов.
— Ты последней, наверное, мы выйдем, — сказал Обухов. — Кто первый?
Мы с Олегом замешкались, но я рванул в раздевалку первым. Если капитан покидает корабль последним, значит, входить должен первым. Пусть даже нагишом.
На самом деле я не был голым. На мне был облегающий, но не пережимающий защитный костюм типа водолазного, только тонкий и почти неощутимый. Сперва костюмы были бесцветными и прозрачными, как растекшийся по телу целлофан или воск, чтобы проще следить за реакцией организма. Потом их сделали телесного цвета, но мы с Олегом все равно ржали и отпускали приколы, поэтому последняя партия стала буро-красной, под цвет состава. Материалом костюма был, конечно, не целлофан, не полиэтилен и вообще не пластик, а какая-то мембрана, почти неощутимая, дышащая и спасающая кожу от обморожений — при том, что теплопередачу она обеспечивала. Я сам толком не понял, да и не старался — надо, значит, надену, смотреть на меня никто не будет, особенно если предупредить.
— Инна не смотрит? — спросил я, справившись наконец с линзами, проморгавшись и проверившись на герметичность. На стойке ровно горел зеленый огонек, значит, все нормально.
— Нужно очень, — глухо откликнулась она, и я, ухмыльнувшись, чтобы чего-нибудь не ответить, вышел к трапу, стараясь не прикрываться, как на медосмотре. Я космонавт вообще-то, але. Командир.
Обухов, который уже ждал, не стал ухмыляться. Он просто пожал мне руку, помог взобраться на подъемник, с трудом втиснутый между кабелями, шлангами и штангами, и сказал:
— Линар, главное — не суетись. Спокойно, как на тренировке. Растеряешься — выдохни, вдохни и подумай еще. Ладно?
«Вдохни в составе — это сильно», — подумал я, но просто кивнул.
— Ни пуха, — сказал Обухов, поднимая рычажок. Платформа, вполголоса подвывая, подняла меня к люку. На метр ниже горловины люка чуть подрагивал красно-бурый состав. Как на тренировке, подумал я, махнул Обухову — к черту! — и шагнул в прорубь.
Как обычно, сразу ушел по пояс, а дальше началось медленное, как в мультике, погружение. Я крутнулся, чтобы состав поскорее дошел до плеч, давно заученным движением скользнул на свое место ожидания, пристегнулся и щелкнул не глядя тумблером готовности. Блики на поверхности состава перекрывали огоньки, разгоравшиеся в толще, но я и так знал, что оба табло активировались и через пять минут будут готовы принимать команды, а через полчаса станут одной из трех пар инструментов управления самым совершенным и небывалым кораблем в истории человечества.
Жуть-то какая, подумал я и поспешно наклеил на лицо снисходительную улыбку: в люк уже шагнул Олег.
— Пушку проверил? — спросил он первым делом, булькнув в своей сектор.
Это только называлось пушкой — а было похоже, скорее, на утопленную в нижнем поясе корабля детскую игрушку с педалькой, выбрасывающую металлический шарик, которым нужно попасть в мелкую дырочку. Роль шариков у нас играли многооболочечные мины.
При соприкосновении с ионизированной средой каждая из них несколько раз подряд создает мощное магнитное поле, которое стремительно разбегается кольцевой стенкой во все стороны, обращая газовые скопления в спиновый лед. Он проникает в любую ионизированную среду — как капля чернил, упавшая в стакан воды: вроде объемная клякса только раскинула тонюсенькие щупальца, а встряхнул стакан — и не видно ее. И теперь во всем стакане не вода, а спиновый лед, твердая жидкость, которая не замерзает окончательно и вообще не испаряется. Так что никакого выброса ядовитого газа из этого стакана не произойдет в течение нескольких лет, пока не сойдет магнитный эффект.
Магнитные волны невидимы и почти неощутимы приборами. Но я их ощущал. Просто знал: легкая щекотка в запястьях и под ушами почти всегда означает, что в испытательной камере магнитное поле приминает посверкивающей грязноватой коркой весь случившийся рядом газ. Обухов, кстати, долго не верил, Олег с Инной тоже. Проверяли потихоньку, оказывается: то включали магнитное поле, то затевали испытания пушки, когда я был рядышком.
— Никому не говори, — сказал Обухов, рассматривая длинную портянку с бесконечными колючими линиями, которые выдал изучавший меня в один из таких моментов прибор. — Особенно Павлу Николаевичу.
— Почему? — удивился я.
Павел Николаевич был веселым кривоногим дядькой в белом халате поверх мундира, так что мы никогда не видели погонов, но откуда-то знали, что он подполковник.
— Потому что формально это оружие, — объяснил Обухов. — А раз ты его чувствуешь со стороны, то автоматически становишься частью программы исследования этого оружия — воздействия, дальнего обнаружения, поиска таких штук у противника и так далее.
— А у американцев разве такие тоже есть?
Обухов пожал плечами.
— Резонно предположить, что есть или вот-вот будут. Мы более-менее параллельно идем. То они чуть впереди, то мы. Сейчас у них там совсем истерика с этими «звездными войнами», хотят раз и навсегда нас переплюнуть и стать главными в космосе, в том числе в военном смысле.
— Фиг им.
— Это само собой. Но, сам понимаешь, если американцы сейчас узнают про «Пионера», про монополи, про вот эту штуку, — Обухов кивнул на пушку, — истерика так вспыхнет, что могут и упреждающий удар по нам нанести.
— Мы вообще-то их спасти собираемся, — возмутился я. — Ни фанта, ни умазии, блин.
— Потом посмотри в словаре значение слова «истерика», — посоветовал Обухов. — Ну и «паранойя» заодно. Но это, Линар, одна из основы причин, почему ваш полет — государственная тайна. Абсолютная. Вернетесь — весь мир узнает, но до того — простите, никто ни словом, ни намеком. Под присягой отрицать будем. Понимаешь, да?
Я в очередной раз кивнул и снова удержался от вопроса: «А если у нас не получится?»
Обухов и потом поднимал эту тему. Магнитное воздействие, говорил он уже нам всем, волнует не только ученых, но и военных. С его помощью ведь пытаются даже производство мертвой и живой воды освоить, как в сказке. И разведки поэтому шустрят, и внимание ко всем аспектам полета будет самым горячим.
— И порядок действий при посадке на вражескую территорию мы поэтому в вас так вдалбливаем. Не забыли?
— Никакого активного сопротивления, — утомленно сказала Инна.
— Все приборы и оборудование уничтожить согласно инструкции три-один, — добавил Олег.
— Собранные материалы спрятать в активный контейнер, при малейшем сомнении в надежности укрытия — привести контейнер в действие, — закончил я и добавил: — Но это когда вернемся. А до того надо еще…
Обухов подсказал:
— Решить одну маленькую задачку, правильно?
И мы отправились решать задачку.
И я ее решал, как Олег говорит, всю дорогу, в прямом и переносном смысле — когда на трехметровой глубине наводил прицел на три движущиеся мишени, когда заучивал и отрабатывал циклограммы пуска, когда ел, ложился спать и стучал мячиками в зале.
Попасть, куда целился, удавалось не всегда. Но я научился не угадывать и не вычислять, а точно понимать, что ли, траекторию каждого из брошенных мячиков — даже если швырял одновременно пять штук разной величины, скорчившись в размеренно катящейся по залу бочке.
Парочку мячей я даже научился перехватывать, хотя Константин Петрович страшно обозлился, когда увидел: сказал, что я могу руку краем бочки раздавить или просто неправильно повернуться, покалечиться — и хана старту. Было стыдно.
Физические и физкультурные эксперименты я прекратил, но считал дальше. Просто не мог остановиться: возникало ощущение, что что-то очень важное пропускаю по собственной вине, поэтому надо каждый миг прикидывать свое положение относительно других тел и поверхностей, размечать возможные траектории и сразу находить оптимальную.
Я считал даже во время транспортировки корабля в верхний ангар, его установки в фюзеляжный держатель и выход ракетоплана на взлетно-посадочную полосу, которую мы и не видели — и потому, что ночь, и потому, что сверху нас прикрыл непрозрачный колпак обтекателя — из-за него «Пионер-12» в сборе выглядел как горбатый самолетик. И тем более, конечно, считал на старте, сквозь рев и рокот, доходившие до тела мягким колыханием состава, считал на выходе в стратосферу, и потом считал тоже.
Чуть только отвлекся — сперва на идиотские размышления о том, будет ли удобно сказать, как Гагарин, «Поехали!», а потом — на переживания по поводу того, что умудрился по завершении отсчета брякнуть «Айда». Размышления и переживания были тем более идиотскими, что мои слова не слышал никто, кроме экипажа, ну и бортового магнитофона.
От команд, отсчета и отчетов я, конечно, не отвлекался, нажимая положенные комбинации кнопок на верхнем табло: десять секунд, параметры корабля в норме, двадцать, положение корабля стабильное, система ракетоплан — корабль устойчива, сорок, стабилизация устойчивая — и так далее. Кодированные сигналы уходили пилоту Сергею Дмитриевичу и в Центр, на табло тут же загоралось подтверждение: отчет получен, пилот следует программе полета, Земля подтверждает, все штатно.
Радиообмен голосом был исключен — его могли перехватить и рассекретить, сразу всё: первый пилотируемый полет с военного космодрома, запуск принципиально нового космического корабля, да еще и с экипажем, командир которого говорит детским голосом. Американцы точно рехнутся. Тут «звездные войны» и начнут.
Поэтому рации на «Пионере» не было — вернее, был только аварийный передатчик, сейчас вырубленный. В пределах корабля мы слышали друг друга и так, а после погружения в состав говорить все равно не могли — разве что научились бы, как дельфины. Инна почти научилась, кстати, я убедился в этом, когда разок ее пощекотал, — потом, правда, она мне чуть голову не отшибла, еле увернулся. В Центр от «Пионера» шла только закодированная телеметрия, подтверждавшая, что мы живы, здоровы и дееспособны.
За атмосферу мы вышли штатно. Колпак обтекателя открылся, табло просигналило о готовности корабля к отделению от ракетоплана. Я выдохнул и отжал подтверждающую комбинацию.
Корабль дрогнул, ниже дна грохотнуло, состав мягко качнулся, мазнув подбородок, — и вокруг все стало иначе.
Сергей Дмитриевич ровненько поставил нас на курс и выпустил, как шарик из ладошек, а сам свалился обратно к Земле.
А мы остались в космосе. Черном и бесконечном.
Я подышал, стараясь не вертеть головой, разжал кулаки и успокоился.
Американских военных спутников, лазерных установок, автоматических ракет и других средств «звездных войн» вокруг заметно не было. В обзорную панель вплыл, поворачиваясь, кусок земного шара, голубой и чарующий. Как в кино, только настоящий. И тут же поверх табло вспыхнул ряд таких же голубых огоньков.
Невесомости мы не чувствовали. Обухов об этом сразу предупредил — для того и состав, чтобы мы не ощущали ни невесомости, ни перегрузок, — но я все-таки надеялся. Напрасно.
— Ребят, красота… — начала Инна, но тут же спохватилась и деловито спросила: — Монополи пошли, нет? Вроде показывает, что работает штатно, но не чувствуется что-то…
— Чувствуется, — сказал я, с трудом проталкивая слова через дикую щекотку в ушах. — Олег, идем по графику, готовься.
Голубые огоньки загорелись сильнее. Инна охнула, да и я с трудом сдержался, увидев, как кусок Земли с приполярной частью СССР, моргнув, исчез, а в противоположную обзорную панель тут же вписался видимый почти целиком земной шар, который тоже моргнул, сместился и стал в полтора раза мельче. Монопольный двигатель отталкивался от завитка самой ближней к планете космической струны. Ее существование Обухов третий год доказывал и математически, и с помощью съемок и наблюдений, которые по его неявной просьбе вела станция «Салют-7» — сперва с помощью космонавтов, потом в автоматическом режиме, прервавшемся в феврале, когда станция перестала выходить на связь. В июне «Салют-7» починила специальная экспедиция опытных космонавтов Джанибекова и Савиных, и возобновленные оптические наблюдения показали, что струна не отошла от расчетных показателей. Так было проще верить в обоснованность и остальных расчетов.
Пока они выглядели безупречными. «Пионер» дважды скользнул по кромке поля струны, набирая скорость и выходя на стартовую позицию.
— Дышим! — скомандовал я, вернее, продублировал голосом команду, отжатую на табло, и сам приложился к нагубнику, размеренно вбирая перенасыщенную кислородом смесь.
Первый прыжок был ерундовым, десять секунд, но гиперподготовка к нему помогала комфортней перенести второй прыжок, решающий, и тем более третий, отводящий. Ну и жизненно необходимый резерв вообще редко мешает.
Я сверился с циферблатом, отжал нужную команду, повторив: «Лицо, десять секунд», — не спеша прихлопнул физиономию лоскутом мембраны, прихваченным к левому уху, и с усилием перещелкнул рычажок на пряжке ремня. Ремень неспешно повлек меня на полметра вглубь.
Бурая, почти неощутимая жижа тронула подбородок, миновала запечатанные рот и нос, чуть придавила неровным бликом глазные яблоки и через пару секунд сомкнулась над головой.
Теперь перед глазами было второе, глубинное табло, поверх которого сияла голубая цепочка индикаторов монополей. Цепочку разорвало зеленое звено, расползающееся в обе стороны.
Мы вошли в резонанс со струной. И она всосала нас. На десять секунд. Девять. Восемь.
Космос за обзорной панелью слегка посветлел, а несколько звезд вспыхнуло цветными ореолами — как у солнца, когда смотришь на него, толком не вынырнув из Камы. А может, мне это лишь казалось от волнения и неправильно вставленных линз. Я удостоверился, что панорамная съемка с моей стороны ведется всеми камерами, и нацелил руку на циферблат, готовый, если автоматика подведет, вывести корабль из резонансного режима вручную.
Запястье чесалось жутко.
Цифра два сменилась на один, зеленая цепочка поголубела и погасла, из запястий и ушей ушла щекотка.
Я отжал команду «Поверхность, готовимся», щелкнул рычажком на пряжке и поехал к верхнему циферблату, жадно вглядываясь в обзорные окна.
Ничего особенного я не высмотрел. Звезды как звезды, Солнце как Солнце, а Земли вообще не видать. Планетарий какой-то, и даже космическая музыка не вплывает в деловой наш разговор. Ужас как обидно. Но времени обижаться не было.
— Докладываем состояние, — сказал я, отлепляя мембрану от лица и пытаясь понять, верно ли мы выскочили и, собственно, где. — Командир, состояние нормальное.
— Пилот, нормально, — сказал Олег.
— Бортинженер, нормально, — сказала Инна. — Заводим шарманку?
— Нет еще, — сказал я. — Ждем. Я скажу.
И почти без паузы добавил, глядя на искорку, отщепившуюся от Эты Водолея:
— Бортинженер, боевая готовность. Пилот, курс двенадцать-два-три, малый ход.
Рядом с искоркой появилась метка цели.
Комета приближалась.