Столь же важными, как и эти явления, являются соматические результаты психического раздражения. Эти последние проясняют процессы, которые нельзя объяснить одними словами, и часто переоценены и неправильно истолкованы. Раздражения важны по двум причинам: (1) как причины преступления и (2) как признаки идентификации при осмотре.
В отношении первого нет необходимости показывать, какие преступления совершаются из—за гнева, ревности или ярости, и как часто ужас и страх приводят к крайностям, иначе необъяснимым-эти факты отчасти настолько хорошо известны, отчасти настолько многочисленны и разнообразны, что изложение было бы либо излишним, либо невозможным. Будут указаны только те явления, которые в какой-то степени находятся на границе наблюдаемого и, следовательно, могут быть упущены из виду. К этому классу относятся, например, гнев против объекта, который служит объяснением группы так называемых злонамеренных повреждений, таких как поджог и т. Д. Каждый, хотя и не особенно живой, помнит случаи, когда он впадал в великую и необъяснимую ярость по отношению к предмету, когда последний создавал на его пути какие-то особые трудности или причинял ему боль; и он помнит, как он создавал себе значительную легкость, отбрасывая его в сторону, разрывая или разбивая на куски. Когда я был студентом, у меня был очень старый, толстый латинский словарь “Kirschii cornu copia”, переплетенный в дерево, покрытое свиной кожей. Эта уважаемая книга летала на землю всякий раз, когда ее хозяин был недоволен, и никогда не подводила к глубокому снижению внутреннего напряжения. Этот “Киршиус” достался мне в наследство от прадеда и не сильно пострадал. Когда, однако, какой-нибудь бедный подмастерье рвет забор, на гвоздь которого попала плохая слеза его единственная куртка, или{72} когда молодой крестьянин убивает собаку, которая угрожающе лает на него и пытается добраться до его теленка, тогда мы приходим вместе с нашими “ущербами в соответствии с тем-то и тем-то”, и парень сделал не больше, чем я со своим “Киршиусом”.[91] В великолепном романе Ф. Т. Вишера “Auch Einer” есть превосходный портрет порочности вещей; автор утверждает, что вещи довольно часто проводят вселенские соборы с дьяволом для растления человечества.
Как далеко может завести порочность неодушевленного, я видел в уголовном деле, в ходе которого был подожжен большой изолированный стог сена. Путешественник ехал через всю страну и искал убежища от надвигающейся непогоды. В самую последнюю минуту перед сильным ливнем он добрался до стога сена, покрытого толстым соломенным чехлом, забрался в него, удобно устроился на сене и наслаждался своей удачей. Затем он заснул, но вскоре проснулся снова, так как он, его одежда и все сено вокруг него были насквозь промокшими, так как крыша прямо над ним протекала. В страшной ярости из-за этого “злого извращения” он поджег стопку, и она сгорела дотла.
Можно сказать, что сам факт гнева мужчины является таким же мотивом, как и любой другой, и не должен влиять на правовую сторону инцидента. Хотя это совершенно верно, мы обязаны рассматривать преступление и преступника как единое целое и судить о них таким образом. Если при таких обстоятельствах мы можем сказать, что эта единица является результатом, естественным для характера человечества, и даже если мы скажем, что, возможно, мы могли бы вести себя подобным образом в подобных обстоятельствах, если мы действительно не можем найти в этом поступке что-то абсолютно злое, преступное качество этого во всем снижается. Кроме того, в таких небольших случаях на первый план явно выходит фундаментальная концепция современной криминологии: “не преступление, а преступник является объектом наказания, наказывается не понятие, а человек”