Я прошел сто миль, терпел тошнотворную боль и ждал еще одну ночь в конце ее
все просто от силы предвкушения. Теперь, когда хирург бы
не видя меня, надежда, казалось, исчезла. Я не мог думать ни о чем, кроме как пойти и
спрячься где-нибудь, как раненое животное.
Но впереди были еще два быстрых удара, и никакого укрытия.
Тропинка к набережной вела мимо нас прямо по южной
стена бома. Прежде чем Фред и Уилл закончили ругаться, они
увидел нечто такое, что заставило их замолчать так внезапно, что я поднял глаза и
тоже видел. Не то чтобы меня это очень заботило. Мне это казалось всего лишь последним
супер-добавленное доказательство того, что жизнь того не стоила.
Очевидно, катер прибыл с Британского Востока, о котором Шуберт говорил
высказанный. Рука об руку с набережной, за которой следовали подобострастные
Шуберт, весь в улыбках и с длинным черным хлыстом (за цепью тащилась банда
после того, как с багажом, и нужно было благоговеть), шел профессор
Шиллингшен и леди Изобель Саффрен Уолдон. Они казались влюбленными-или
во всяком случае, профессор так и сделал, потому что он пялился и ухмылялся, как бородатый
горгулья; и она так разыгрывала из себя очарованную его гримасами, что
сирийская служанка отстала, чтобы спрятать лицо.
Никто из нас не произнес ни слова. Мы наблюдали за ними. Лично я не возражал против
ощущение, что наконец-то случилось худшее. Я был неспособен
звучащие еще более глубокие глубины мрака-слишком полные телесной боли, чтобы страдать
мысленно от угроз того, что еще может быть. Но двое других выглядели
несчастный-тем более, что бородатый подбородок Фреда так храбро вздернулся,
и Уилл стиснул челюсти, как скала.
Никто из нас не произнес ни слова, когда самый большой аскари, которого мы когда-либо видели,
подошел к нам, отдал честь и протянул Фреду запечатанный конверт. Это было
написано на английском языке, адресовано нам троим по имени (хотя наши имена
были неправильно написаны). От нас требовалось явиться на
немедленно в суд, причина не указана. Письмо было подписано
"Liebenkrantz,--Lieutenant."
Аскари ждали нас. Я полагаю, было бы неверно говорить, что мы
были арестованы, но огромный чернокожий мужчина сделал это достаточно
очевидно, что он не собирался возвращаться в суд без нас. То
До здания суда было не более двухсот ярдов. Когда мы повернули
по направлению к нему мы увидели, как леди Саффрен Уолдон помогли сесть в комендантскую
носилки, которые несли четверо мужчин, сам комендант, надзиравший за
церемония с множеством поклонов и болтовни, и профессор
Шиллингшен смотрит на это с видом собственника мусора, носильщики,
тауншип, бома и все такое. Когда мы повернулись к ним спиной, они начали
прочь, к аккуратному белому жилищу на холме.
Двор был круглым, покрытым травой, с побеленными стенами из
высушенный на солнце кирпич. Примерно на четыре пятых окружности стена
был едва по грудь высотой, крыша поддерживалась деревянными столбами
заложен кирпичом в стену, а также огромным столбом, который ее подпирал
в центре-по форме зонтика.
Оставшаяся пятая часть стены продолжалась до самой крыши,
образуя спину к платформе. Напротив платформы находился вход,
а по обе стороны скамейки, расположенные рядами, следовали изгибу
стена. На платформе стоял длинный стол, за которым сидел
лейтенант, который вызвал нас, с сержантом, сидящим по обе стороны.
Сержанты действовали как судебные клерки, деловито строча на листах
из голубой бумаги и в книгах.
За спиной лейтенанта, в большой позолоченной раме на побеленной стене,
это был портрет кайзера в полный рост в генеральской форме. То
Кайзер был изображен хмурым, его руки в перчатках покоились на сабле
почти такой же свирепый на вид, как тот, которого лейтенант продолжал наматывать на свою
оглянись вокруг.
