Со стороны денежного натурализма Локка это было великодушным и привлекательным предложением, и классические экономисты тут же ра

Со стороны денежного натурализма Локка это было великодушным и привлекательным предложением, и классические экономисты тут же радостно его приняли. Может сложиться впечатление, что современные финансы имеют большое экономическое значение, признавал Смит. Однако в действительности «то, чего заемщик действительно хочет и что кредитор ему реально предоставляет, является не деньгами, а денежным эквивалентом, или товарами, в обмен на которые тот может приобрести желаемое». Поэтому экономика производства и распределения дохода может быть успешно проанализирована с учетом одних только этих товаров. Конечно, верно то, что практически за каждую сделку в современной экономике рассчитываются деньгами, соглашается Сэй. Однако стоит лишь действительно задуматься об этом – и становится ясно, что «одномоментно деньги выполняют в этом двойном обмене любые функции, кроме собственно денежной; и когда сделка наконец завершена, всегда выясняется, что один вид товара был обменен на другой». Но окончательную ясность внес великий систематизатор Джон Стюарт Милль. «Основным различием между страной с деньгами и страной, где они полностью отсутствуют, будет лишь удобство: экономия времени и труда, – пишет он, – подобна помолу муки при помощи водяной мельницы вместо помола вручную». В результате вопрос о деньгах рассматривался лишь в середине третьей книги учебника Милля как некая экзотическая виньетка в контексте экономической дисциплины. А поскольку в основе главных экономических тем – производства, распределения и торговли – лежит ключевое понятие стоимости, которая логически предшествует деньгам, все, что стоит о них знать, может быть вскрыто анализом «реальной» экономики. «Короче говоря, – делает вывод Милль, – нет более незначительной вещи в экономике, чем деньги».

Никто не изложил более сжато различие между экономической теорией, которую выстроили классические экономисты, используя обычное понимание денег, и доктриной, которую пытался популяризировать Бэджет в своей книге «Финансовый мир Великобритании». И ничто в свете кризисов 1866-го или 2008–2009 годов не представляется более очевидно абсурдным.

Как же это могло произойти?

Читатель, неискушенный в последующей истории ортодоксальной политэкономии, без сомнения, подумает, что последствия разрушительной атаки Бэджета на нереалистичный аппарат классической школы были стремительны и смертоносны. Что было бы неудивительно, если бы Бэджет стал первым в списке авторитетов для Лоуренса Саммерса, к которому фактически перешло руководство самой крупной экономикой планеты в разгар тяжелейшего в истории финансового кризиса. Ведь Бэджет в конце концов сбросил интеллектуальные кандалы классической школы и привнес в практический бизнес аналитическую строгость в области оценки того, как работают деньги в реальном мире. Он объяснил, как принципы политики центрального банка могут быть выведены из надлежащего понимания монетарной экономики. Он также показал, почему утверждение классиков о том, что резкий спад не может быть следствием дефицита суверенных денег, было заблуждением и как это заблуждение произошло из ошибочного представления о деньгах как о некой вещи. Конечно, глубокомысленные и неадекватные построения классической школы с их чудны́м «слепым пятном» на месте денежно-финансовой сферы наверняка рухнули как карточный домик перед лицом чудовищного катаклизма 1866 года. Вероятно, альтернативное учение Бэджета стало фундаментом для всей последующей макроэкономики.