К антитезису принято относиться как к чему-то служебному и собственной ценности не имеющему. Тезис – дело иное: в нём выражается новое знание о мире, выхваченное во тьме неведомого и вытащенное на свет разума. Ведь в какой ещё форме должно предстать новое знание, как не в форме суждения, независимо от того, на обычном языке оно сформулировано или на математическом. А дальше начинается рутинная работа разума – суждение нужно доказать или опровергнуть. Только после постановки такой задачи оно становится в полном смысле слова тезисом, то есть суждением, «беременным» своей противоположностью – антитезисом. Без его вербализации подчас невозможно провести содержательную работу и над самим тезисом, подобно тому, как для познания себя человек подходит к зеркалу и вглядывается в отражение.
Иногда вербализация антитезис осуществляется только для его развенчивания. Математики, например, могут в стремлении доказать верность теоремы пойти «от противного». Они выдвигают предположение, противоположное исходной теореме-тезису, и доказывают его ложность. Антитезис извлекается из невербализованного ничто только для того, чтобы быть уничтоженным, добавив порождающему его тезису подлинности как бытийной полноты и позволив воссесть на трон истины. А затем опровергнутый и отвергнутый антитезис возвращается в свою тьму, да ещё и наделённый эпитетом «противный». И такая семантическая двусмысленность этого слова неслучайна: тот, кто вечно маячит напротив, показывая анти-нас, едва ли может считаться чем-то приятным. Может быть, ад, вопреки Сартру, это не просто некие «другие», а именно противоположные нам?
Разумеется, гораздо больше антитезису понравился бы другой вариант – когда ложным оказался бы исходный тезис. Ложным безоговорочно, разоблачённым и отринутым, что на драматическом пути познания тоже случается. И тогда к антитезису приходят пусть и вынужденно, но с почтением. Его усаживают на трон истины и убирают лишающую самостоятельности приставку «анти». Он теперь не отражение в зеркале, он – то, что отражается; он не порождён, а порождает. Порождает всяких мелких выскочек, жаждущих спихнуть его с трона. Что же, придётся всем этим суетящимся новорожденным антитезисам покориться силе доказательства: она посадила его на трон, и она же охранит от необоснованных притязаний, ведь то, что доказано математикой, останется истинным всегда и везде.
К сожалению, не все области знания так точны и однозначны, как математика, логика или использующие их инструментарий естественные науки. Бывает, что тезис нельзя доказать, он не подтверждается и не опровергается, а значит, не соответствует критериям научности, оставаясь существовать в виде предположения. В этом случае аналогичная судьба ждёт и антитезис. Конечно, недоказуемость тезиса приносит антитезису недолгую радость, ведь благодаря способности людей высказывать и принимать все возможные точки зрения по любому вопросу он обязательно получает право на жизнь – железобетонная истинность тезиса не становится помехой его бытийности. Антитезису довольно безразлично, через кого выйти на свет – в сферу дискурса; он точно знает, что если где-то сказано А и это суждение не приобрело характер доказанной истины, будет сказано и не-А. И тогда антитезис появляется перед тезисом и требует признать себя равным, а тезис, не будучи в силах призвать себе на помощь силу математики или эмпирического эксперимента, вынужден смириться с таким соседством.
Однако радость антитезиса скоро тускнеет, ведь он любит восседать на троне истины, а для двух противоположных суждений на нём слишком мало места. Принципиальная недоказуемость и неопровергаемость тезиса лишает статуса научности и его самого, и порождённый им антитезис, и этой паре суждений приходится понуро кочевать в стан «мнений». А там им приходится несладко: их без конца небрежно вербализируют, искажая и переворачивая смысл с ног на голову, их содержание растягивают и сжимают, а самое худшее – их с остервенением сталкивают лбами, даже видя, что в этой схватке не будет победителя. Такова цена, которую антитезису приходится платить за существование на свету, в равенстве с тезисом без страха быть опровергнутым раз и навсегда.
Но бывают и ситуации более драматичные. В каком-то месте и времени дискруса, в каком-то беспокойном, ищущем разуме зарождается синтез. Кто он – враг тезиса и антитезиса или друг? Гибель или спасение? Как бы то ни было, их самостоятельное существование заканчивается, они тают и слабеют, отдавая хранимые ими смыслы на переплавку. Синтез забирает у них лучшее и главное, оставляя обессмыслившуюся словесную шелуху, способную прельстить лишь ученика, в познавательных целях восстанавливающего историю движения понятий. В синтезе тезис и антитезис не умирают, скорее, напротив, преображаются и даже восходят на более высокую ступень лестницы познания, получив новую возможность для доказательства истинности.
И всё-таки они теряют свою самость, а это очень огорчительно в первую очередь для антитезиса, и без того обделённого достойным отношением. Получается, что он снова выполнил служебную функцию, как ступенька, на которую для реализации ею своей функции беззастенчиво становятся ногами. Одно его утешает: законченный синтез тоже предстаёт в виде суждения, а значит, перерождённого тезиса, в котором, как и в его предыдущей инкарнации, выражается новое знание о мире. Стало быть, и у антитезиса появляется шанс на перерождение и актуализацию. И снова откроются пути – быть опровергнутым, или самому опровергнуть, или низвергнуться в разряд недоказуемого, или переплавиться в новый синтез. И так до бесконечности, ведь тяга и способность человека к порождению всё новых и новых суждений о мире безгранична.
И там, на этом тяжком и полном ошибок пути, всегда будет маячить тень антитезиса, это капризное отражение вглядывающегося в самого себя мира, готовое в любой момент выйти из тьмы невербализованного небытия и воссесть на трон истины. Поэтому антитезису незачем печалиться – он действительно важен, нужен, и потому бессмертен. Может быть, ад – это и не «другие», и не «противоположные нам», а остановка способности разума к порождению иного, навечно запирающая нас в границах данности?