Не забудешь ни запах деревни, ни студёной воды из ручья, ни из печки мясистых пельменей, ни от бабушки в крестик шитья. Где-то там на просторах Отчизны, в доживающем доме кутья, на поминках покинутой жизни, льётся сладкая трель соловья. Одиноко, в забытой деревне, где последняя трухнет скамья, на завалинке молит сердешно, о спасении чья-то душа. И не просит она избавления, не печётся о благе своём, и не чувствует в том огорчения, что сидит под холодным дождём. Она молит о нашем прозрении, чтобы сердце проснулось от сна, чтобы в душах, живущих в сомнении, пронеслась пробуждения волна.
Не забудешь ни запах деревни,
ни студёной воды из ручья,
ни из печки мясистых пельменей,
ни от бабушки в крестик шитья.
Где-то там на просторах Отчизны,
в доживающем доме кутья,
на поминках покинутой жизни,
льётся сладкая трель соловья.
Одиноко, в забытой деревне,
где последняя трухнет скамья,
на завалинке молит сердешно,
о спасении чья-то душа.
И не просит она избавления,
не печётся о благе своём,
и не чувствует в том огорчения,
что сидит под холодным дождём.
Она молит о нашем прозрении,
чтобы сердце проснулось от сна,
чтобы в душах, живущих в сомнении,
пронеслась пробуждения волна.