Она сложила руки на груди, но не прикрыла наготы, прекрасная, голая, с такими прямыми ключицами.

– Может, всегда помнила.– Ты меня к собаке ревновала?– Нет!Он опять промахнулся.– Я просто… Не понимаю, почему ты столько месяцев не подходил к моему крыльцу, а только смотрел, ждал! Надеялся, я это сделаю за тебя – подтолкну, подведу.– Ты не подталкивала.– Естественно… Как бы я могла?Она не понимала, куда девать глаза, и смотрела прямо перед собой.– Боже мой, а ты и теперь не понимаешь, так ведь?Последняя фраза прозвучала погребальным колоколом – такая бесстрастная и жестокая истина. Усилие, которого потребовали эти слова, подкосило Эбби, пусть хотя бы на мгновение, и она вновь приникла к нему, ее щека, будто камень, легла на его шею.– Прости, – сказала она. – Это ужасно.Но по какой-то причине он решил продолжить. Может быть, чтобы примириться с надвинувшимся крушением.– Но скажи.Вкус его голоса. Сухой и крупитчатый, и кирпичи все летели к нему, и он глотал их один за другим.– Скажи, как мне это поправить.Дыхание внезапно стало олимпийским видом спорта; где же запропал Эмиль Затопек, когда он так нужен? Почему Майкл не тренировался, как тот сумасшедший чех? Спортсмен, с его выносливостью, конечно, мог бы выдержать такую ночь.Но мог ли Майкл?И снова:– Скажи, и я поправлю.– Но в этом и дело.Голос Эбби, прозвучав, горизонтально упал Майклу на грудь. Ни тревоги, ни напряжения.Никакого желания поправлять или быть поправленной.– Может, и никак, – договорила она.– Может, так.Она закончила.И вновь начала:– Может быть, мы просто… не понимали, не о том думали.Его последний судорожный вдох, глоток воздуха:– Но я так…Он осекся, замялся.– …тебя.– Я это знаю.И в ней было столько жалости, но беспощадного рода.– И я тоже, но, наверное, этого недостаточно.Добавь она в конце булавочный укол, он истек бы кровью в постели.АмахнуСледующая ночь оттого, что он так долго и крепко спал днем, выдалась такой же кошмарной и изнурительной, как и прошедшая. Он перебирал содержимое шкатулки и возвращался мыслями к утреннему крыльцу.Молоко, пролитое на перила.Артерия у меня на шее.Он видел Ахиллеса и Томми, Генри и Рори.И Кэри.Конечно, он думал о Кэри, и о субботе, и о том, придет ли Кэри в субботу на Окружность. Ему дико хотелось знать, но он нипочем бы не стал ее спрашивать. И тут он прервал раздумья и до конца осознал – вынужденное окончательное признание.Поднявшись, подошел к письменному столу, оперся ладонями. Ты уехал, подумал он.Тебя там нет.Вскоре после рассвета встал и Убийца, и они зашагали по реке, будто по дороге: двинулись вверх по течению.Сначала был просто некоторый уклон: дно реки полого шло вверх.Однако через несколько часов уже пришлось карабкаться по осыпям огромных камней, хватаясь за ветки тальника и эвкалиптов. Круто или полого поднималась река, одно оставалось неизменным: очевидная мощь. Берега были как бы перепоясаны. Слишком красноречивая хроника обломков и хлама.– Вот, гляди, – показал Убийца.Они проходили участок, густо поросший лесом; ступени солнечного света, висящие высоко в кронах, уводящие во всех направлениях. Под его ногой – вывороченное дерево. В шкуре из мха и листвы.И вот, подумал Клэй.Он приблизился к огромному валуну, который, похоже, выдернуло из гнезда. Так они лезли вверх большую часть дня, а обедали на длинном гранитном карнизе. Обозревали округу.Убийца развязал рюкзак.Вода. Хлеб и апельсины. Сыр и темный шоколад. Все переходило из рук в руки, но слова почти не говорились. Впрочем, Клэй не сомневался, что мысли у Убийцы были схожие – о реке, о том, как она показывает свою мощь.В общем, с этим нам предстоит тягаться.Весь вечер они возвращались. Время от времени один протягивал руку помочь другому, и когда вернулись, в потемках, в речном русле, больше ничего не было сказано.Но, несомненно, момент наступил.Если вообще существовало удобное время, чтобы начать, то это было оно.Не оно.Пока не оно.Еще оставалось слишком много вопросов, слишком обширная память – но кому-то следовало сделать шаг, и Убийца закономерно начал первым. Если кому и пытаться намекнуть на общность, то, конечно, ему. В этот день они прошагали вместе много миль, и вот Убийца, глядя на Клэя, спросил:– Хочешь строить мост?Клэй кивнул, но не ответил на его взгляд.– Спасибо, – сказал Майкл.– За что?– Что приехал.– Я приехал не из-за тебя.Семейная теплота, по Клэю.Галерея ЭббиПожалуй, то, что даже плохие времена полны добрых моментов (и счастливых моментов), правда во многих смыслах, и время их разрыва тоже было таким. Еще оставались воскресные утра, когда она просила почитать ей в постели и целовала его своим утренним дыханием, и ему оставалось только сдаться. Он с радостью читал ей из «Каменотеса». Но сначала проводил пальцем по тисненым буквам.Она переспрашивала:– Напомни, как то место называлось, где он изучал мрамор и камень?Негромко он отвечал:– Город назывался Сеттиньяно.Или:– Прочти еще раз, что там сказано о «Рабах».Страница 265:«Они были буйными и изломанными – начерно вырубленные, незавершенные, – но грандиозными, бесспорно монументальными, и казалось, будут бороться навечно».– Бороться навечно?Она придвигалась к нему и целовала в живот: его живот она всегда любила.– Опечатка, как думаешь?– Нет, думаю, он это и хотел сказать. Он и хотел, чтобы мы думали, что это ошибка… несовершенство, как и в «Рабах».– Ха.Она целовала его, потом еще и еще, дальше, выше, поднимаясь к ребрам.