И Рори нападал и швырял Генри на траву, или же летел наземь сам. Каждую игру, без исключения, их приходилось отдирать друг от др

– Ну-ка.Отец оглядывал их обоих, переводя взгляд с одного на другого: Генри – светловолосый и перепачканный кровью. Рори цвета циклона.– Ну-ка – что?– Вы знаете что.Он дышит хрипло и тяжело, руки в ссадинах.– Пожмите руки. Сейчас же.И они жмут.Они жмут друг другу руки и говорят «Извини», а потом «Извини, что ты такой мудила», и опять сцепляются, и их приходится тащить на задний двор, где сидит Пенелопа, а вокруг нее на траве разбросаны работы учеников.– Ну, что у вас на этот раз? – спрашивала она, сидя на солнце в платье и босиком.– Рори?– Че?Внимательный взгляд.– Я говорю: что?– Возьми мой стул.Она направляется к дому.– Генри?– Знаю, знаю.Он уже на четвереньках собирает разлетевшиеся страницы.Пенни выразительно смотрит на Майкла и сообщнически, заговорщицки подмигивает.– Господи, проклятые мальчишки.Неудивительно, что я выучился трепать божье имя.Ну а что еще?Что было еще, пока мы перепрыгивали из года в год, будто с камня на камень?Говорил ли я, как мы забирались на заднюю ограду, посмотреть, как работают лошади? Рассказывал ли, что мы наблюдали, как там все постепенно глохло и превращалось в очередной заброшенный стадион?Говорил ли про войну за «Четыре в ряд», когда Клэю было семь?Или партию в парчиси, затянувшуюся на четыре часа, если не дольше?Упоминал ли, что выиграли ту долгую битву Пенни и Томми: второе место взяли отец и Клэй, третье занял я, а последнее – Генри и Рори (которых заставили играть в одной команде)? И что каждый из этих двух пенял другому за то, что тот криво давил пузырь, выбрасывающий кости?А что касается «Четырех в ряд», довольно сказать, что еще несколько месяцев после той игры мы находили фишки по всему дому.– Эй, зырьте! – кричали мы, из коридора или с кухни. – Вон даже где валяется!– Рори, иди подбери.– Сам иди.– Я-то с какой стати – это твоя фишка.И так без конца. Без конца.Бесконечно.Клэй помнил лето, когда Пенни читала из «Илиады», и Томми спросил, что такое розовопёсая. Мы допоздна засиделись в гостиной, Томми лежал: голова у нее на коленях, ноги у меня на коленях, а Клэй вовсе устроился на полу.Пенни, склонившись, потрепала его по волосам.– Розовоперстая, глупый, это заря, – сказал я.– Как это?Теперь уже это был Клэй, и Пенелопа пояснила:– Ну, – сказала она, – знаешь, как на восходе и на закате желтеет, краснеет и розовеет?Он кивнул из-под подоконника.– Вот это он и имеет в виду, будто розовые пальцы. Здорово же, да?Тут Клэй улыбнулся, и Пенни тоже.Томми же продолжал сосредоточенное размышление:– А Гектор же собака, раз он лужеупийца?Не выдержав, я поднялся с дивна.– Так уж нужно было, чтобы нас стало пятеро?Пенни Данбар лишь рассмеялась.Следующей зимой снова начался футбол, настоящий: тренировки, победы и поражения. Клэю не особенно нравилось, но он играл, потому что играли мы, остальные, и, думаю, младшие в семье в каком-то возрасте копируют старших. Тут надо заметить, что, хотя Клэй оставался чуть в стороне, он все же умел быть таким же, как мы. Бывало, во время домашнего футбольного матча кто-нибудь на поле получал хитрый удар или подставленный локоть; Генри и Рори сразу ощетинивались: «Это не я!» и «Да ни хрена!» – но я-то видел, что это сделал Клэй. Уже тогда его локти были грозны и во многих смыслах полезны: нелегко было заметить их в работе.Иной раз он признавался:– Эй, Рори, это я…Ты не ведаешь, на что я способен.Но Рори отмахивался: меряться силами с Генри было выгоднее.В этом смысле (как и в том), справедливо, что за Генри, что касалось спорта и развлечений, в то время велась дурная слава – его удалили с поля за толчок арбитра. А затем загнобили товарищи по команде за величайший из футбольных грехов; в перерыве помощник тренера спросил их:– Эй, а где апельсины?– Какие апельсины?– Не умничай давай – будто не знаешь, паек.Но тут кто-то заметил:– Гляньте-ка, какая куча кожуры! Это Генри, это драный Генри!Мальчишки, взрослые мужчины и женщины, все сверлили его гневными взглядами.Величайшее общественное унижение.– Это правда?Отпираться не было смысла: руки его выдавали.– Я проголодался.Стадион был в шести или семи километрах от дома, и обычно мы ехали домой на метро, но Генри заставили идти пешком, ну а заодно и нас. Когда кто-то из нас что-нибудь натворит, отвечать вроде как приходилось всем. И вот мы бредем по Принсесхайвэй.– Ты вообще зачем судью-то толкнул? – спросил я.– Да он все время мне на ногу наступал – а у него шипы стальные.Потом Рори:– Ну а все апельсины зачем было сжирать?– А затем, что знал: тебя, мудака, тоже пешком отправят.Майкл:– Эй!– Ой да, извиняюсь.Но в этот раз он не стал ерничать и пояснять свое извинение, и, кажется, в тот день мы все почему-то были довольны, хотя скоро нам предстояло увидеть начало распада: даже Генри, блевавшему в сточную канаву. Пенни опустилась рядом на колено, а над ней раздался голос нашего отца:– Вот они, блага свободы.Откуда мы могли знать?Мы были стая Данбаров, без всякой тревоги о завтра.Питер Пэн– Клэй? Не спишь?Ответа не последовало, но Генри знал, что брат не спит. Про Клэя было известно, что он почти всегда бодрствует. Если Генри и удивился, то зажегшейся лампочке у кровати и тому, что Клэй решил заговорить:– Ты как?Генри улыбнулся.– Щиплет. А ты?– Больницей воняю.– Чудная миссис Чилман. А оно здорово жгло, то, чем она нас намазала, а?