— Все пути ведут к свиданью. — Люк через комнату улыбнулся Элинор. — А синее платье на Тео правда твое? Я его прежде не видел.
— Я — Элинор, — издевательски вставила Теодора, — потому что у меня борода.
— Как ты предусмотрительно взяла одежду на двоих, — сказал Люк Элинор. — В моем старом джемпере Тео смотрелась бы куда хуже.
— Я — Элинор, — сказала Теодора, — потому что я в синем. Мою любовь зовут на Э, и я люблю ее, потому что она эфемерная. Ее имя Элинор, и она живет эгоистическими мечтами.
Теодора вредничает, отстраненно подумала Элинор; она как будто смотрела на них издали и слышала их голоса. Теодора вредничает, а Люк пытается это смягчить, ему стыдно за себя, что он надо мной смеется, и за Теодору, потому что она вредничает.
— Люк, — сказала Теодора, косясь на Элинор, — иди сюда и спой мне еще раз.
— Не сейчас, — ответил Люк — ему явно было неловко. — Доктор уже расставил фигуры.
Он повернулся и отошел с чуть излишней поспешностью. Уязвленная Теодора откинулась в кресле и закрыла глаза, всем видом показывая, что не намерена разговаривать. Элинор сидела, глядя на свои пальцы, и вслушивалась в звуки дома. На втором этаже хлопнула, закрываясь, дверь; птица присела на башню и тут же снова вспорхнула. В кухне потрескивала, остывая, плита. Мелкий зверек — кролик? — пробирался через кусты у летнего флигеля. Элинор, со своим новым ощущением дома, различала даже, как медленно оседает пыль на чердаке и стареет дерево. Только библиотека была от нее закрыта, она не слышала ни частого дыхания миссис Монтегю и Артура над планшетом, ни их взволнованных вопросов; не слышала, как ветшают книги и сыплется ржавчина с винтовой лестницы в башню. В будуаре Теодора раздраженно постукивала пальцами, а доктор с Люком переставляли шахматные фигуры. Потом в библиотеке с грохотом распахнулась дверь, и Элинор уловила резкий сердитый звук приближающихся шагов. В следующий миг все разом повернули голову —
в будуар ворвалась миссис Монтегю.
— Я заявляю, — с напором выдохнула она, — я заявляю, что это
возмутительно!
— Дорогая... — Доктор привстал, но миссис Монтегю сердито от него
отмахнулась.
— Если бы ты соблюдал элементарные приличия... — начала она. Артур, робко следовавший за ней, прошмыгнул к креслу у камина, а
когда Теодора взглянула на него, предостерегающе мотнул головой.
— Элементарные приличия. В конце концов, Джон, я проделала немалый путь, и Артур тоже, чтобы тебе помочь, и никак не ожидала натолкнуться на такой цинизм и недоверие со стороны тебя и вот их. — Она указала на Элинор, Теодору и Люка. — Все, о чем я прошу, — это минимум уважения и сочувствия к тому, что я пытаюсь сделать, а ты только фыркаешь и усмехаешься. — Тяжело дыша, раскрасневшаяся, миссис Монтегю затрясла пальцем у доктора перед носом. — Планшет, — сказала она, — не желает со мной сегодня говорить. Ни единого слова не получила я от планшета, а все из-за колкостей и ехидства; теперь планшет может не говорить со мной несколько недель, такое уже случалось, уверяю тебя, случалось после того, как скептики его высмеивали, и я, отправляясь сюда — из самых лучших побуждений, заметь! — и зная, что планшет может замолчать на несколько недель, рассчитывала если не на поддержку, то, по
крайней мере, на чуточку уважения.
И она снова затрясла пальцем, временно исчерпав слова.
— Дорогая, — сказал доктор, — я уверен, что никто из нас не стал бы
сознательно тебе мешать.
— А смешки и ухмылки? Нежелание верить, когда вам показывают
собственные слова планшета? Наглость этих молодых людей?
— Миссис Монтегю, честное слово... — начал Люк, но миссис Монтегю прошла мимо него и уселась в кресле. Губы ее были вытянуты в нитку, глаза сверкали. Доктор попытался было заговорить, но умолк и, отвернувшись от жены, жестом пригласил Люка обратно за шахматный стол. Люк неуверенно подчинился. Артур, изогнувшись всем телом, тихо
сообщил Теодоре:
— Никогда не видел ее такой расстроенной. Пренеприятное это дело,
когда планшет не отвечает. Он очень обидчивый, так сказать. Чувствует атмосферу.
Сочтя, что удовлетворительно разъяснил ситуацию, Артур откинулся в кресле и робко улыбнулся.
Элинор почти не слушала. Кто-то расхаживает по комнате, думала она,
Люк, наверное, и тихо разговаривает сам с собой — какой-то странный способ играть в шахматы. Мурлычет себе под нос? Напевает? Раз или два она почти разобрала обрывок слова, потом Люк тихо заговорил: он сидел за шахматным столом, где ему и надлежало быть. Элинор обернулась и посмотрела на пустую середину комнаты, где кто-то прохаживался, тихонько напевая, и тут она услышала отчетливо:
Выбегай гулять на волю,
Выбегай гулять на волю,
Выбегай гулять на волю,
Как в былые времена...
Да, я помню, подумала она, улыбаясь, вслушиваясь в тихую мелодию, ну конечно же, мы играли в эту игру.
— Просто дело в том, что это исключительно сложный и чувствительный прибор, — говорила миссис Монтегю Теодоре; она все еще сердилась, но уже заметно оттаяла от сочувственного Теодориного внимания. — Естественно, малейшее недоверие его оскорбляет. Вот вы как бы себя чувствовали, если бы люди отказывались в вас верить?
Прыгай в окна и обратно,
Прыгай в окна и обратно,
Прыгай в окна и обратно,
Как в былые времена...
Голос был звонкий, возможно детский, он пел нежно и тоненько, едва различимо; Элинор улыбнулась и вспомнила. Песенка звучала отчетливее, чем голос миссис Монтегю, продолжавшей вещать о планшете.
Выходи на встречу с милым,
Выходи на встречу с милым,
Выходи на встречу с милым,
Как в былые времена...
Песенка затихла, и Элинор почувствовала легкое колыхание воздуха от приближающихся шагов; что-то почти коснулось ее лица, может быть, тихий вздох у самой щеки. Она удивленно повернула голову. Люк и доктор склонились над шахматной доской, Артур доверительно нагнулся к Теодоре, миссис Монтегю по-прежнему говорила.
Никто из них этого не слышал, подумала Элинор радостно; никто не слышал, кроме меня.