Великий философ вступает в дело мысли не благодаря переосмыслению сказанного, его развитию, дополнению или отрицанию. Он прозревает в философии то, что до тех пор было ей вообще не осмыслено. В эту область нельзя попасть проторенной тропкой силлогизмов, петляющей от известного к неизвестному. Её, как подчеркивает Хайдеггер, достигают внезапным прыжком [1]. Ницше был одним из таких великих философов, оказавшихся на до тех пор неторном пути. Он, как мы помним, задался одним главным вопросом: «Как оказалось возможным, что в истории человечества преобладали инстинкты жизнеотрицания и реактивности, что история человека есть история нигилизма?» Не менее строго и последовательно, чем подходили к философским проблемам Кант или Гегель, Ницше разбирает предпосылающую этот факт конфигурацию движущих сил, систему основопонятий и их величественную механику.
Можно увидеть масштаб ницшевского исследования нигилизма (непосредственным выражением которого является декаданс) в следующем наброске для так и не написанного им философского сочинения [2]:
«Картина декаданса: его симптомы.
Зарастание высших ценностей плевелами этих симптомов.
Философия как декаданс.
Мораль как декаданс.
Религия как декаданс.
Искусство как декаданс.
Политика как декаданс».
Каждая из перечисленных сфер получает у Ницше специальный разбор, но ни одна не удостаивается такого глубокого и объемного анализа, как история западной религии и в первую очередь христианства. Религия и религиозная мораль оказываются в самом центре осмысления, поскольку, с одной стороны, являются выразителями нигилистических инстинктов, а с другой – несут ответственность за их укрепление и пролиферацию.
Метод, используемый Ницше для анализа и затем сильно повлиявший на практику деконструкции Жака Деррида, получает имя генеалогии и совмещает в себе средства философии, истории, психологии, социологии, превосходя границы каждой дисциплины в отдельности и все их вместе. Генеалогия исходит из предпосылки, что смысл всякого явления – и в первую очередь человеческого – это производная от движущих им сил и инстинктов [3]. Среди их многообразия философ различает и размежевывает две противоположные тенденции по направленности и способу соответственно: жизнеутверждение и жизнеотрицание, активность и реактивность. Всё множество ницшевских образов и терминов выражают по существу только одну идею, только одно главное для его философии противопоставление между жизнеутверждением и активностью с одной стороны и отрицанием жизни и реактивностью – с другой. Таковы «здоровье и болезнь», «Дионис против Распятого», «мораль господ и мораль рабов», «благородное и подлое (пошлое)», «высшее и низшее», «Рим против Иудеи». В них подразумевается не битва людей и народов, психологических типов или социальных классов. Это наднациональное и надисторическое сражение онтологических инстанций, разыгрывающееся на всех больших и малых аренах нашего мира.
Самая крупная и поистине судьбоносная победа, как полагает Ницше, была одержана нигилизмом в лице христианства и развернулась она в пространстве и времени гибели античного мира. В гибели старого порядка христианство сыграло не последнюю роль: преимущественно активная и утверждающая античность (Рим) погибла в удушающей хватке реактивного отрицающего христианства (Иудеи). Данное событие предопределило судьбы мира и рассматривается философом с особой точки зрения.
Перспектива его оценки христианства – не банальное уличение его лишь как заблуждения, она генеалогична и обнаруживает систему сил и условий, движущих христианским нигилизмом и сделавших его возможным, через эту же призму рассматривая его плоды и последствия. Ницше пишет: «Не то отличает нас от других, что мы не находим Бога ни в истории, ни в природе, ни за природой, но то, что мы почитаемое за Бога чувствуем не как “божественное”, но как жалкое, абсурдное, вредное – не как заблуждение только, но как преступление перед жизнью... Мы отрицаем Бога как Бога... Если бы нам доказали этого Бога христиан, мы ещё менее сумели бы поверить в него» [4].
Здесь важно иметь в виду, что Ницше имеет дело не с религией в строгом смысле слова, его критика проникает намного глубже. Как подчеркивает Ойген Финк, Ницше «яростно атакует метафизику и способ суждения в христианстве» [5]. Для него «христианство представляет собой нечто универсальное…» [6], оно суть роковой выразитель метафизического порока. Прежде чем приступить к разбору основной темы, мы, однако, не можем обойтись без беглого очерка трактовки Ницше предшествующей появлению христианства истории религии.
1
Возникновение религиозных представлений Ницше связывает с первичными отношениями между человеком и природой, во власти которой все мы находимся. Незнание, неопределённость вызывают чувство страха и бессилия; для успокоения требуется найти объяснение происходящему, придать ему некоторую закономерность и смысл, а собственному бытию – уверенность. Не имея еще никакого представления о естественной причинности, человек проецирует хорошо известную ему непосредственную данность собственного хотения (чувства свободы поступать так, а не иначе) на весь мир. Рождается вера в то, что воля есть причина всякого действия, то есть формируется взгляд на природу как на «совокупность действий существ, обладающих сознанием и волей, огромный комплекс произвольностей» [7]. Религия подводится Ницше под «понятие воображаемых причин» [8] и коренится, таким образом, в фундаментальной операции – в толковании естественных процессов как чьей-то деятельности.
Между тем, далеко не только страх двигал первые акты объемлющего познания. Экспансивное существо жизни усматривает в окружающем мире в первую очередь объект овладения, а не источник опасности. Этой цели служит религиозный культ, который вывел на следующий уровень привычку переносить человеческое на нечеловеческое. Область социальных отношений толкает к мысли, что воздействовать на превосходящие силы и добиться их благосклонности можно так же, как в отношениях с людьми: «мольбами и молитвами, покорностью, обязательством приносить постоянную дань и дары, льстивым славословием» [9]. Принцип умилостивления, доминирующий в культе, дополняется магическими практиками, основанными уже на самонадеянной вере в способность насильственно «принудить природу к выгоде человека» [10].
Для обслуживания культа в общине выделяется сословие жрецов, заинтересованных в людской вере и в особом содержании этой веры. Средствами религии жрец кормится, от нее зависит его власть, поэтому он становится профессиональным лицедеем сверхчеловеческого. Не имея в руках реальных сил, он внушением и манипуляцией пробуждает и поддерживает в людях благоговейный трепет перед могучими природными духами и богами, для общения с которыми его услуги необходимы и незаменимы. «Неповиновение Богу, т. е. жрецу, “закону”, получает теперь имя “греха”; средствами для “примирения с Богом”, само собой, являются такие средства, которые основательнее обеспечивают подчинение жрецу: только жрец “спасает”. В каждом жречески организованном обществе психологически неизбежными делаются “грехи”. Они есть рычаги власти, жрец живёт грехами, он нуждается в том, чтобы “грешили”» [11]. Жрецу требуется понятие ответственности перед сверхъестественным, чтобы наказывать и судить, чтобы править.
Воля к власти жреца не просто сформировала вероучение и культ. Сами характерные черты его психофизического типа вошли в плоть религиозных воззрений. В разные времена роль жрецов играли люди слабые физически и склонные к праздности, оттого более хитрые и умные. Ими становились больные, малокровные и неполноценные, с беспокойной озлобленной душой и дурным глазом на все недоступное им: на воинское, здоровое, сильное, богатое, радостное; ими становились полусумасшедшие, лжецы и лицемеры. Свой образ жрец впечатал в культуру, проповедуя «только одну мораль: такую, при которой сам он воспринимается как высший тип» [12], а его добродетели, свойства и условия господства становятся «шкалой ценностей всех людей» [13].
Ницше не отказывал религии и жрецу в положительном значении, признавая, что они могут иметь разный смысл и исполнять разные роли. Религия явилась необходимым этапом и условием возможности становления человека человеком [14]. Также и за христианством, несмотря на его предельную нигилистичность, философом признается немалое значение для развития человеческих возможностей. Однако религия с сильным активным и утверждающим элементом справилась бы с этой задачей несравненно лучше. Она впервые поставила бы её сознательно и не привела к господству все низкие и рабские инстинкты и столько опасных заблуждений, болезней и уродств.
2
Названный элемент содержали в себе многие ранние религиозные представления: они говорили “Да” естественному, сильному, здоровому, они выражали избыток и полноту, благодарность жизни. Образцом такой религии Ницше считает языческие верования греков, которые не проводили резкой границы между человеческим и божественным. «Греки взирали на гомеровских богов, – пишет он, – не как на своих владык и не сознавали себя их рабами, подобно иудеям. Они видели в них как бы лишь отражение самых удачных экземпляров своей собственной касты, т. е. идеал своего собственного существа, а не его противоположность» [15]. Религия здесь служила оправданием и украшением жизни, возведением в художественную и совершенную форму присущих ей свойств, инстинктов, освящением повседневных занятий, которые получали свой исток и воплощение в небожителях.
Примерно в середине пятого века в греческой среде началось медленное разложение. Появились признаки истощения: «перевес перешел на сторону черни» [16]. Ключевыми фигурами развития декаданса явились Сократ и околдованный им Платон. С точки зрения Ницше, они были инстинктивные евреи, семиты, радикально исказившие перспективу мировосприятия [17]. Начиная с Сократа и Платона, философия стала говорить на языке морального фанатизма и содержать обесценивающий жизнь разрыв между миром сим и миром иным. Ойген Финк указывает, что именно здесь Ницше видит начало той «системы западных онтологических ценностей, которая трактует чувственное здесь и сейчас, непосредственно переживаемое в свете идей и трансцендентности, а “настоящий”, реальный мир провозглашает предварительным, неподлинным, видимостью. Он называет это платонизмом» [18].
Пять столетий спустя упрощенный и популистский платонизм в виде христианства ввёл в кровь и плоть общества систему регрессивных ценностей. Однако именно с Сократа и Платона началось торжественное шествие жизнеотрицания и были утверждены идеи презрения к мирскому и личного спасения в потустороннем мире. Индивидуально-этическая ориентация, глубокий политический упадок и творческое обнищание последующей греческой традиции являются красноречивыми свидетельствами возобладания тлетворного духа. В философских школах эпикуреизма, стоицизма, скептицизма воцарились болезнь и усталость. Первая свела философию к проблемам радости и страдания, вторая воспринимала человека бессильной игрушкой судьбы, третья – была не в состоянии утверждать что-нибудь позитивное и скатилась в пустую риторику.
Словом, христианство пришло на уже возделанную почву расслабленной воли и усталых инстинктов, и когда оно возвысило голос, то тотчас нашло отклик в античной среде. Новая религия возглавила борьбу против благородных типов и идеалов, собрав вокруг себя: «разряд слабых и неудачников», «разряд обросших моралью и антиязыческих», «разряд политически усталых и индифферентных», «разряд тех, кто сам себе надоел» [19]. Таким образом, «христианство, – подчеркивает Ницше, – это форма распада старого мира в глубочайшем его бессилии, при котором самые болезненные и нездоровые слои и потребности» [20], скопившиеся в античном обществе, всплывают наверх. Одной из основных причин успеха новой религии явилась та «враждебность, которую все низшие питают ко всему, что в чести и почете: им это учение подсовывают как учение против всех сильных и мудрых мира сего, вот что к нему и соблазняет» [21]. Христианство сплотило угнетенных, страдающих и пессимистов, оно «отдало предпочтение всему, что обществом отторгнуто, оно взрасло из среды изгоев и преступников, отверженных и прокаженных всех мастей, “грешников”, “мытарей” и проституток, из самого темного люда (“рыбаки”)…» [22].
Мерой всех вещей был учрежден маленький человек, его пошлая “нравственность” и стадные, реактивные “добродетели”. К вечной жизни это движение, в сущности, и не стремилось. Оно хотело здесь создать условия для благополучия и комфорта последних людей, сделать себя «непререкаемым идеалом всех ценностей… – и назвать это Богом: инстинкт самосохранения беднейших, самых жизненно-скудных слоев» [23]. Поднявшиеся слои не были способны «действовать иначе, как только разлагая, отравляя, угнетая, высасывая кровь». Их подгонял «инстинкт смертельной ненависти против всего, что возвышается, что велико, что имеет прочность, что обещает жизни будущность...» [24]. Как на химическую формулу христианства, в которой оно высказывает само себя, Ницше ссылается на «неоценимые» слова апостола Павла: «“Бог избрал немощное мира, немудрое мира, незнатное мира, уничиженное мира”» [25]. Бунт чандалы против привилегированных погубил наследие античности, разрушил «огромное дело римлян – приготовить почву для великой культуры, требующей времени» [26].
Но хотя только на античной почве христианство стяжало мировую власть, рождено оно было не античностью. Платоническая и эллинистическая философии содержали в себе еще много благородных свойств, чуждых христианству. Христианство представляет собой наследника иудаизма, христианин есть «иудей во второй, даже третьей степени» [27]. «Первоначально, – отмечает Ницше, – во времена Царей, и Израиль стоял ко всем вещам в правильном, т. е. естественном, отношении» [28]. В своем Боге он воплощал условия собственного восхождения и могущества, свои добродетели и идеалы. Бог требовался народу, чтобы благодарить и жертвовать, он был воплощением его чувства власти и самоудовлетворенности. Однако продолжительные мытарства, политическая несостоятельность и внутреннее брожение привели к переосмыслению Бога, который как воин, советчик, покровитель, выразитель воли к власти народа не исполнял своей роли.
Бог становится деспотом, жрецы денатурализуют его, и мораль обращается в абстракцию, в противоположность жизни. Воспользовавшись несчастьями иудеев и последовавшим упадком духа, жрецы теперь истолковывают «всякое счастье как награду, всякое несчастье – как наказание за непослушание против Бога, как “грех”» [29] – и благодаря этому правят. Идея греха – то есть преступления против фикции – дополняется враждебностью «против благородных, против всех знатных, гордых, против власти, против господствующих сословий» [30]. Иудеи, паразитирующие на теле Римской империи и утратившие касты воинов и земледельцев, возводят проклятье на все воинское и плодотворное, возвышающееся, активное и утверждающее – на саму жизнь.
3
Именно в этой среде царивших инстинктов бессильной злобы и мести жил и умер Иисус. Ему «пришлось горько поплатиться за то, что он обращался к самым низким слоям иудейского общества и иудейского ума – ибо в итоге они перевоссоздали его по тому образу и подобию, который был доступен их разумению» [31]. Апостол Павел и другие евреи нуждались в сыне Божьем, чтобы отплатить не только античным господам, но и своим собственным жрецам. Это был протест иудейской черни против правящих иудейских жрецов и вообще всего, обладающего властью.
Личность, учение и, главное, смерть Христа были лишь поводом, их присвоили, фальсифицировали, исказили до неузнаваемости. «Ещё раз явилось на переднем плане популярное ожидание Мессии; исторический момент был уловлен; “Царство Божье” наступит, чтобы судить… врагов» иудеев [32]. В ответе на абсурдный вопрос, как Бог мог допустить позорную гибель своего Сына, «повреждённый разум маленькой общины дал такой же поистине ужасный по своей абсурдности ответ: Бог отдал своего Сына для искупления грехов, как жертву» [33]. Еврей здесь приобрел превосходную степень: «главным делом иудаизма было сплести воедино вину и несчастье, а всякую вину свести к вине перед богом; христианство возвело это дело в квадрат» [34]. Долг сделался неоплатным, а языческое мироощущение, чуждое идее греха, пропиталось чувством изначальной вины.
По воспринятой иудейской традиции действие начало истолковываться вне всякой связи с жизнью и пользой. Этот принцип гласил: «всякий поступок должен рассматриваться лишь в своих сверхъестественных последствиях, отнюдь не в естественных» [35]. Затем, дабы запреты деспота-Бога приобрели исключительный вес, была изобретена потусторонняя жизнь, где единственно возможна изощренная система наказаний: возникло учение о бессмертии души, посмертной каре и награде. Реальная жизнь тем самым была лишена центра тяжести и утратила смысл.
Человек постоянно чувствует на себе испытующий взгляд Бога, читающего в сердцах; так рождается христианская нечистая совесть – роковой и пагубный недуг. Отрицание и злопамятность иудаизма обращаются внутрь человека и становятся ключевой чертой христианского этоса. «Вражда, жестокость, радость преследования, нападения, перемены, разрушения – всё это повёрнутое на обладателя самих инстинктов: таково происхождение “нечистой совести”» [36]. Христианский вариант нечистой совести добавляет к этому самокопанию и самоистязанию постоянный страх, чувство неизбывной вины, невозможности рассчитаться с кредитором. Совесть – это постоянно находящийся внутри безжалостный жандарм, «внутренний голос, который соизмеряет ценность всякого действия и поступка не с его последствиями, а с намерением и с тем, как это намерение согласуется с “законом”» [37].
В учении о бессмертии души наносится один из самых тяжелых ударов аристократическому духу. Христианству удается добиться, «чтобы каждый, как “бессмертная душа”, был равен каждому, чтобы в совокупности всего живущего “спасение” каждой отдельной единицы смело претендовать на вечность, чтобы маленькие святоши и на три четверти чокнутые смели воображать, что ради них постоянно нарушаются законы природы… <…> Яд учения “равные права для всех” христианство посеяло самым основательным образом. <…> “Бессмертие”, признаваемое за каждым Петром и Павлом, было до сего времени величайшим и злостнейшим посягательством на аристократию человечества… » [38].
Ключевую роль в утверждении новых идеалов сыграл апостол Павел – «гений в ненависти, в видениях ненависти, в неумолимой логике ненависти. Чего только не принёс этот dysangelist в жертву своей ненависти! Прежде всего Спасителя: он распял его на своём кресте. <…> Во что не верил он сам, в то верили те идиоты, среди которых он сеял своё учение. – Его потребностью была власть; при помощи Павла ещё раз жрец захотел добиться власти, – ему нужны были только понятия, учения, символы, которыми тиранизируют массы, образуют стада» [39]. Павел «распознал великую потребность языческого мира и, дав совершенно произвольную подборку фактов жизни и смерти Христа, переставив акценты, повсюду сместив центр тяжести… он исконное христианство по сути аннулировал» [40].
В христианстве позднеиудейская психология претерпевает трансформацию. Тираническое существо Иеговы затушевывается и видоизменяется, Бог становится немощным, “добрым” деспотом, космополитом, оторвавшимся от национальной перспективы и от всякого естества вообще. Враждебность принимает пассивные формы, на первый план постепенно выступают покорность, добродетели подчинения, смирения, кротости, отказа и недеяния как следствие угнетенного, обессиленного и униженного самоощущения. Божество «делается теперь пронырливым, боязливым, скромным, советует “душевный мир”, воздержание от ненависти, осторожность, “любовь к другу и врагу”» [41].
Словом, как отмечает Делёз, два аспекта иудейского сознания: общий аспект ненависти к жизни и частный аспект любви к больной и реактивной жизни – меняются местами в христианстве [42]. Возникает знаменитая “христианская любовь”, где, как и во всем этом учении, – пишет Ницше, – «в косвенной форме звучит самая низменная, самая яростная клевета и жажда изничтожения, – то есть одна из самых подлых форм ненависти» [43]. Христианская любовь – это не просто елейная и пролгавшаяся форма стадного инстинкта, это силлогистический вывод из иудейской ненависти, задрапировавшейся в свою противоположность. Она любит только реактивное, мелкое, безобидное, посредственное, нисходящее – любит из страха, из обескровленной, придушенной ненависти.
Практикой этой “любви” является сострадание. «Что такое сострадание? – спрашивает Жиль Делёз. – Оно – терпимость к состояниям жизни, близким к нулю. <…> Воинствующее, оно провозглашает окончательную победу убогих, страдающих, бессильных, малых. Божественное, оно дарует им эту победу. Кто испытывает сострадание? Как раз тот, кто допускает лишь реактивную жизнь, кто нуждается в этой жизни и в этом триумфе, кто воздвигает свои храмы на болотистой почве такой жизни. Тот, кто ненавидит в жизни все активное, кто пользуется жизнью для отрицания и обесценивания жизни, чтобы противопоставить ее самой себе» [44]. Сострадание не оказывает помощи и не производит позитивной перемены, оно лишь умножает страдание и делает его заразным, через него утрачивается, истощается сила. Сострадание «встаёт на защиту в пользу обездоленных и осуждённых жизнью; поддерживая в жизни неудачное всякого рода, оно делает саму жизнь мрачною и возбуждающею сомнение» [45]. «…Этот угнетающий и заразительный инстинкт уничтожает те инстинкты, которые исходят из поддержания и повышения ценности жизни: умножая бедствие и охраняя всё бедствующее, оно является главным орудием decadence – сострадание увлекает в ничто!» [46].
На фундаменте из предпосылок, заложенных в период раннего христианства, впоследствии было возведено много новых построек, обогащающих и продолжающих декадентское учение и торжество декадентского типа. Христианином «страдание, борьба, труд, смерть расцениваются как возражения против жизни» [47], он неспособен на благородное отношение к тяготам и лишениям. Христианство проклинает и презирает тело и относится к нему как к врагу, изнурение плоти, аскетизм, ненависть ко всякой гигиене, чистоте, здоровью приобретают в нем предельно уродливые формы. Христианство – инстинктивный враг красоты и чувственности, оно поносит пол, природу, клевещет на искусство, а там, где его допускает, оскопляет цензурой.
Христианство – это также первейший враг разума и науки. Оно не может допустить здорового понятия о причине и следствии, поскольку сознает, что «приходит конец жрецам и богам, когда человек начинает познавать науку! – Мораль: наука есть нечто запрещённое само по себе, она одна запрещена. Наука – это первый грех, зерно всех грехов, первородный грех. Только это одно и есть мораль. – “Ты не должен познавать”; остальное всё вытекает из этого» [48]. Христианство полно чудес и суеверий, так что «в мире представлений христианина нет ничего, что хотя бы только касалось действительности: напротив, в корне христианства мы признали единственным деятельным элементом инстинктивную ненависть ко всякой действительности. Что из этого следует? То, что здесь in psychologicis заблуждение является радикальным, т. е. значимым по существу, т. е. самой субстанцией» [49]. Не удивительно, что “вера” – эта болезнь ума – превозносится как первейшая ценность, а сомнение, все честные и прямые пути объявляются грехом.
Христианство именует добродетелями добродетели немощных. Оно превозносит бедность, отказ от власти, целомудрие, смирение и низкопоклонство. Христиане приносят триумф реактивности, поскольку отвергают деятельность и тяготеют к состояниям бездействия и бесполезности: молитве и монашеству. «Сидя в углу, ёжась, как крот, живя в тени, как призрак, – они создают себе из этого обязанность» [50].
4
Все, что мы рассмотрели выше и что опустили, полагает Ницше, «вся христианская “истина” есть сплошной и подлый обман; это прямая противоположность тому, что положило начало движению христианства» [51]. Проповеди Христа, его жизнь и смерть, очищенные от подлогов и фальсификаций толкователей, отрицают все, что принято считать христианским. Они практичны и чужды всякой теологии, они учат, что «образцовая жизнь заключается в любви и смирении; в полноте сердца, которая не отталкивает и самого последнего человека; в безусловном и полном отказе от желания настоять на своей правоте, от защиты, от победы в смысле личного триумфа; в вере в блаженство здесь, на земле, вопреки беде, сопротивлению и смерти; в примирительности, в отсутствии гнева, презрения; в неискательстве награды; в несвязывании никого признательностью; изощреннейшее духовно-умственное бессеребренничество…» [52].
Христос, по мнению Ницше, был великим буддистом, поскольку провозгласил, что блаженство пребывает здесь, на земле, в нас самих, и его можно достигнуть, изменив свой образ жизни и мыслей. Проповедуемое им «“Царство Небесное” есть состояние сердца, а не что-либо, что “выше земли” или приходит “после смерти”» [53]. Оно «“грядет” не хронологически-исторически, не по календарю… это есть “изменение чувства в отдельном человеке”…» [54].
Христос говорит на символическом языке реальностей внутреннего опыта. «…Словом “Сын” выражается вступление в чувство общего просветления (блаженство); словом “Отец” – само это чувство, чувство вечности, чувство совершенства» [55]. Каждый может стать Сыном, обрести блаженство здесь – ни о каком “там” он не ведёт речи. В его учении нет ни смерти, ни того, что…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Канал в Telegram // YouTube // ВК // Поддержать автора