1 октября 1939 г. У. Черчилль, в то время первый лорд адмиралтейства (военно-морской министр), выступая по радио сделал важное заявление: «То, что русские армии должны были находиться на этой линии, было совершенно необходимо для безопасности России. Во всяком случае, позиции заняты и создан Восточный фронт, на который Германия не осмеливается напасть». 6 октября он пригласил советского посла И. Майского. По итогам встречи Майский сделал следующую неформальную запись в своем опубликованном в 2009 г. дневнике: «6 октября Секретарь Черчилля позвонил по телефону и просил меня приехать к нему в адмиралтейство в 10 час[ов] вечера. Не совсем обычный час для приема послов в Англии, но ведь сейчас время необычное, да и человек, приглашающий меня, тоже не совсем обычный человек! Ночь сегодня темная, туманная.
На небе низкие, мрачные облака. На улицах хоть глаз выколи. Не без труда добрался я до «Horse Parade», где находится Адмиралтейство. Машина то и дел[о] должна была останавливаться и искать путь. Приехали. Знакомая площадь кажется незнакомой. Клубится туман. Из тумана мрачно подымается, точно какая-то сказочная крепость, здание Адмиралтейства. Нигде ни огня, ни человека. Я долго стучал и звонил в разные двери и ворота, — мне отвечало только молчание. Что они там, заснули? Или все это огромное учреждение, управляющее 24 час[а] в сутки движениями британского флота во всех концах земли, вымерло?.. Я начинал уже терять терпение. Наконец, в длинной арке ворот показался бледный луч света, а за ним показался и сам заспанный сторож. Я объяснил, в чем дело. Спустя несколько минут я уже сидел в кабинете «первого лорда Адмиралтейства» (военно-морского министра. — О. Р.). Черчилль встретил меня приветливой улыбкой. На столе у него стояла бутылка виски и содовая вода. На стенах была коллекция самых разнообразных карт самых разнообразных частей мира с густо нанесенными линиями морских путей. С потолка свешивалась лампа с широким темным абажуром, дававшая очень приятный мягкий свет. Черчилль кивнул на лампу и, наливая виски с содой, удовлетворенно сказал: — Эта лампа висела здесь 25 лет назад, когда я первый раз был морским министром. Потом ее сняли. Сейчас ее вновь повесили. Как это по-английски! Потом Черчилль подвел меня к какой-то широкой двустворчатой дверце в стене, распахнул ее, и в глубокой нише я увидал карту Европы с наколотыми в разных местах старыми, полинявшими флажками: — Это карта движений германского военного флота во время прошлой вой ны. Каждое утро в соответствии с данными морской разведки флажки перекалывались, так что в каждый данный момент мы знали, где находится то или иное немецкое судно. Я заказал эту карту 25 лет назад. Она сохранилась. Теперь она опять пригодится. Надо только освежить флажки. Я с улыбкой посмотрел на Черчилля и сказал: — Итак, история повторяется! — Да, повторяется, и я готов был бы философствовать по поводу своеобраз ной романтики моего возвращения в этот кабинет с перерывом в четверть века, если бы речь шла не о такой дьявольской работе, как разрушение судов и человеческих жизней. Мы вернулись к настоящему, и я спросил: — Что вы думаете о мирных предложениях Гитлера? Черчилль вскочил с места и порывисто заходил по кабинету. — Я только что с ними ознакомился и еще не имел возможности обменяться мнениями с моими коллегами по кабинету. Лично я считаю их абсолютно неприемлемыми. Ведь это же условия завоевателя! Но мы еще не завоеваны! Нет, нет, мы еще не завоеваны! И Черчилль вновь с раздражением забегал из угла в угол. — Некоторые из моих консервативных друзей, — продолжал Черчилль, -рекомендуют мир. Они боятся, что в ходе войны Германия станет большевистской. Но я стою за войну до конца. Гитлер должен быть уничтожен. Нацизм должен быть сокрушен раз [и] навсегда. Пускай Германия становится большевистской. Это меня не пугает. Лучше коммунизм, чем нацизм. Впрочем, все это была лишь присказка. Сказка, из-за которой Черчилль пригласил меня к себе в столь поздний час, сводилась к желанию поговорить со мной о состоянии англо-советских отношений