Вечером 13 апреля 1945 года Сталин принял Гарримана. «Он встретил меня скорбным молчанием и не отпускал моей руки секунд тридцать». — Отмечается в американской записи беседы. Посол заверил вождя в том, что Трумэн продолжит политику Рузвельта. «Президент Рузвельт умер, но дело его должно продолжаться», — ответил Сталин. — «Мы окажем президенту Трумэну помощь всеми своими силами»107. По настоятельной просьбе Гарримана он тут же пересмотрел свое решение не посылать Молотова на учредительную конференцию ООН в Сан-Франциско, принятое в разгар «бернского инцидента». Недюжинный актёр, Сталин, по всей видимости, был всё же действительно потрясён кончиной Рузвельта, как и большинство современников. Правда, в Ялте он видел президента ослабленным, но знал, что тот продолжает твёрдо сохранять управление государством в своих руках, о чём говорила и их активная переписка вплоть до самого последнего дня. К эффекту внезапности примешивалось чувство тяжёлой потери: Сталин рассчитывал на привычное партнёрство с президентом в критический период завершения войны и закладывания основ послевоенного устройства. Он был хорошо информирован о нарастании сопротивления советской политике Рузвельта в Америке и теперь имел веские основания опасаться её пересмотра. Тем более, что преемник Рузвельта не входил в круг его близких соратников и был известен в Москве главным образом своим памятным призывом 1941 года к взаимному истреблению немцев и русских. Уже первые шаги Трумэна — его жесткий разговор с Молотовым 23 апреля 1945 года, внезапное, безо всякого предупреждения, прекращение поставок по ленд-лизу 12 мая — подтвердили эти опасения. «Теперь, после смерти президента Рузвельта Черчилль быстро столкуется с Трумэном», — говорил своим соратникам Сталин в те майские дни108. Отношение Сталина к покойному президенту ощущается и в его публичной реакции на его кончину. В фонде Молотова сохранился черновик сталинского соболезнования вдове президента Элеоноре. В нём Сталин высоко поднимает значение мировой роли Рузвельта, заменяя скупую молотовскую характеристику президента «как друга и соратника по борьбе с нашим общим врагом» на куда более выразительное и масштабное определение — «великого организатора борьбы свободолюбивых наций против общего врага и как руководителя дела обеспечения безопасности во всём мире»109.
Именно в такой формулировке послание было срочно, 13 апреля 1945 года, напечатано в «Известиях», задав тон всей советской пропаганде в освещении этого события. В том же номере «Известий» было опубликовано и послание Сталина президенту Трумэну, в котором подчёркивалась историческая роль Рузвельта как «величайшего политика мирового масштаба и глашатая организации мира и безопасности после войны»110. По решению правительства на государственных учреждениях в Москве были вывешены траурные флаги. Это фактически означало объявление официального траура в связи с кончиной буржуазного лидера — единственный случай подобного рода во всей предыдущей советской практике. И за этим решением тоже стоял Сталин. Разумеется, в сталинской реакции на смерть Рузвельта присутствовали и чисто политические расчёты — образ покойного президента отождествлялся с расцветом советско-американских отношений и становился их мерилом на будущее. И всё же думается, что в этой реакции было и искреннее сожаление и опасение за будущее. 15 апреля, отвечая на взволнованное письмо Г. Гопкинса, в котором говорилось об утрате Россией «своего самого большого друга в Америке», Сталин написал в необычном для себя, прочувствованном тоне: «Совершенно согласен с Вами в оценке роли и значения Рузвельта для Советского Союза. Лично я глубоко опечален потерей испытанного друга — человека великой души»
