Однако в разгар кризиса под влиянием Вашингтона и, будучи возмущен тоном послания Сталина Рузвельту от 3 апреля 1945 года (которое было доведено до его сведения), премьер солидаризировался с американской позицией и поддержал Рузвельта в отдельном послании Сталину по этому вопросу от 5 апреля. Сталинско-молотовское послание Рузвельту от 3 апреля поначалу было воспринято в Белом доме как оскорбление, требующее срочного отпора. Рузвельт, находившийся на лечении в местечке Уорм-Спрингс (Джорджия), дал указание своему военному помощнику адмиралу У. Леги «принять необходимые меры для подготовки немедленного ответа»96.
Сталинское послание исполнено «подозрительности и недоверия к нашим мотивам, — записал Леги в своём дневнике, — Я подготовил для президента направленный затем маршалу Сталину резкий ответ, настолько близкий к отповеди, насколько это возможно в дипломатических обменах между государствами»97. Рузвельт подписал проект, не внеся никаких изменений. В нем выражалось удивление тем, что «Советское Правительство, по видимому, прислушалось к мнению о том, что я вступил в соглашение с врагом, не получив сначала Вашего полного согласия». Леги и помогавший ему Дж. Маршалл вставили в конец послания фразу о «крайнем негодовании» президента в отношении информаторов Сталина «в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных»98. Однако Рузвельт, как отмечает американский историк У. Кимбэлл, «так и не ответил на главный вопрос советского премьера — почему советские представители были исключены из бернских переговоров?»99 Сталин ответил Рузвельту 7 апреля в вежливом тоне, начав с того, что «никогда не сомневался в Вашей честности и надежности, так же как и в честности и надежности г-на Черчилля». Речь идет о разном понимании союзнического долга, подчеркнул он: «Мы, русские, думаем, что в нынешней обстановке на фронтах, когда враг стоит перед неизбежностью капитуляции, при любой встрече с немцами по вопросам капитуляции представителей одного из союзников должно быть обеспечено участие в этой встрече представителей другого союзника. Во всяком случае это безусловно необходимо, если этот союзник добивается участия в такой встрече. Американцы же и англичане, думают иначе, считая русскую точку зрения неправильной»100. По сути, обе стороны остались при своем мнении, но решили сгладить этот инцидент, чтобы не доводить дело до опасного разрыва. Следующий шаг к примирению сделал Рузвельт, хотя и не без колебаний, как показывают документы его архива, прежде не замеченные историками. Его первой реакцией на послание Сталина от 7 апреля 1945 года (полученное им 9 апреля), была резолюция для Леги: «Думаю, что это не требует ответа, если только Вы и генерал Маршалл не считаете нужным ответить»101. Документальных свидетельств дальнейшего обсуждения этого вопроса не сохранилось, поэтому не ясно, кто был инициатором ответа — Леги с Маршаллом или сам Рузвельт при зрелом размышлении изменил свое первоначальное мнение. Возможно, это могло быть решено по телефону между президентом и его советниками. Так или иначе, Рузвельт подписал подготовленный адмиралом проект послания, в котором благодарил Сталина за «искреннее пояснение советской точки зрения» и выражал надежду на то, что «незначительные недоразумения (в английском оригинале — „непонимания“) такого характера не должны возникать в будущем»102. Посол Гарриман, приложивший руку к раздуванию этого кризиса, на свой страх и риск задержал передачу послания в Москве, предложив исключить из него термин «незначительный», поскольку (как телеграфировал он президенту) «в данном случае непонимание представляется мне очень серьезным». Когда Леги получил эту телеграмму Гарримана, он уже твердо знал настрой президента, который накануне передал через него свое последнее послание Черчиллю с призывом «не педалировать советскую поблему»103. Поэтому Леги предложил Рузвельту следующий проект ответа послу — «Я не намерен опускать слово «незначительный», так как хочу считать бернское непонимание незначительным инцидентом». Это сообщение ушло из Штабной комнаты в Уорм-Спрингс в 10:50 утра 12 апреля, а уже в 13:06 Леги получил его одобрение президентом. В 13:15 Рузвельт пожаловался на «ужасную боль в затылке» и потерял сознание. Еще через два часа его не стало. Таким образом, шаг навстречу Сталину был его последним важным решением. «Та энергия, с которой он отверг мое предложение, — вспоминал впоследствии Гарриман, — была очень характерна для его решимости обращаться со Сталиным максимально сдержанно, несмотря на все трудности»105. В Москве этот шаг был оценен по достоинству. И. М. Майский в беседе с британским послом А. Керром 13 апреля с облегчением заметил, что бернский инцидент был, наконец, закрыт, судя по «предсмертному посланию» президента Сталину