Вот, вот, совершенно верно,— сказал Бова ,— в сорок первом году двух полковников к нам в армию из Москвы прислали проверить это

Вот, вот, совершенно верно,— сказал Б о в а ,— в сорок первом году двух полковников к нам в армию из Москвы прислали проверить этот самый приказ: «Ни шагу назад». А машины у них не было, а мы за трое суток от Гомеля на двести километров драпанули. Я полковников взял к себе в полуторку, чтобы их немцы не захватили, а они трясутся в кузове и меня просят: «Дайте нам материалы по внедрению приказа: «Ни шагу назад». Отчетность, ничего не поделаешь. Даренский набрал воздуху в грудь, словно собравш ись ны рнуть поглубже, и, видимо, нырнул, сказал: «Бю рократизм страшен, когда красноармеец, пулеметчик, защищая высоту, один против семидесяти немцев задержал наступление, погиб, армия склонила, обнажила голову перед ним, а его чахоточную ж ен у вышибают из квартиры и предрайсовета кричит на нее: вон, нахалка! Бю рократизм — это, знаете, когда человеку велят заполнить двадцать четыре анкеты и он в конце концов сам признается на собрании: «Товарищи, я не ваш человек». Вот когда человек скажет: да, да, государ331 ство рабоче-крестьянское, а мои папа и мама дворяне, нетрудовой элемент, гоните меня в шею, тогда — порядок... — А я в этом бю рократизма не в и ж у ,— возразил Б о в а.— Действительно так, государство рабоче-крестьянское и у п равляю т им рабочие и крестьяне. Что ж тут плохого? Это сп раведливо. Бурж уазное государство ведь не доверяет голоте. Даренский опешил, казалось, что собеседник мыслит совсем не в ту сторону. Бова заж ег спичку и, не при кури вая, посветил ею в сторону Даренского. Д аренский прищ урился с чувством, с каким попадают на боевом поле в свет чужого прож ектора. А Бова сказал: — Я вот чистого рабочего происхождения, отец был рабочий, дед — рабочий. Анкета у меня — стеклышко. А о казы ­ вается, я тоже не годился до войны. — Почему ж е не годились? — спросил Д аренский. — Я не виж у бюрократизма, если в рабоче-крестьянском государстве относятся осмотрительно к дворянам. Но вот почему меня, рабочего, перед войной взяли за шкирку? Я не знал, то ли картош ку пойти перебирать на склад Союзплодоовощи, то ли улицы подметать. А я как раз вы сказался с классовой точки: покритиковал начальство, уж очень красиво жило. Вот мне и дали по шее. Здесь, по-моему, он и есть, главный корешок бюрократизма: если рабочий страдает в своем государстве. Д аренский сразу почувствовал, что собеседник в этих своих словах коснулся чего-то очень значительного, и, так как говорить о том, что волновало, пекло душу, не было в его обычае да и не было в привычке слуш ать это от других, он ощутил нечто непередаваемо хорошее: счастье без оглядки, без страха высказываться, спорить о том, что особенно тревожит ум, будоражит и о чем именно вследствие того, что оно тревож ит и будоражит, он ни с кем не говорил. Но здесь, на полу, в хибарке, ночью в беседе со скромным выпившим и протрезвивш им ся армейцем, чувствуя вокруг себя присутствие людей, прошедших от Западной Украины до этой пустыни, все, казалось, было по-иному. И простое, естественное, ж еланное и нужное, но недоступное, немыслимое, искренний разговор человека с человеком,— совершилось! — В чем вы не п р ав ы ?— сказал Д ар ен ски й .— В сенат бурж уи не пускают голытьбу, и это верно, но если голош танник стал миллионером, его пускают в сенат. Форды из рабочих вышли. У нас на командные посты не пускают бурж уази ю и помещиков, это правильно. Но если ставят каинову печать на человека-трудягу только за то, что его отец или дед были кулаками либо священниками, это совсем другое дело. 332 В этом нет классовой точки зрения. А думаете, не встречал я во вр&мя своих лагерны х мытарств рабочих-путиловцев и донецких шахтеров? Сколько хочешь! Н аш бюрократизм страшен, когда думаеш ь: это не нарост на теле государства — нарост можно срезать. Он страшен, когда думаеш ь: бюрократизм и есть государство. А во время войны умирать за начальников отделов кадров никто не хочет. Написать на просьбе «отказать» либо выгнать из кабинета солдатскую вдову может любой холуй. А чтобы выгнать немца, нужно быть сильным, настоящим человеком. — Это точно,— сказал Бова. — Я не в обиде. Н изкий поклон, до земли поклон. И сп асибо! Я счастлив! Тут другое плохо: для того, чтобы я был счастлив и мог отдать России свои силы, долж но вот такое ж уткое время прийти — горькое. Тогда уж и бог с ним, с этим счастьем моим — будь оно проклято. Даренский ощущал, что все же он не докопался до главного, что составляло суть их разговора, что осветило бы ж и зн ь ясным и простым светом, но вот он разм ы ш лял и говорил о том, о чем обычно не разм ы ш лял и не говорил, и это доставляло ему радость. Он сказал своему собеседнику: — Знаете, я никогда в жизни, как бы все ни сложилось, не буду ж алеть об этом ночном разговоре с вами.