Бова спал с храпом, напоминающим стоны умирающего,голова его свесилась с койки.

Бова спал с храпом, напоминаю щ им стоны умирающего, голова его свесилась с койки. Д аренский с тем особым терпением и добротой, которые возникают у русских муж чин к пьяным, подложил Бове под голову подушку, подстелил ему под ноги газету, утер ему слю нявый рот и стал огляды ­ ваться, где бы самому устроиться. Даренский положил на пол шинель хозяина, а поверх хозяйской кинул свою шинель, под голову пристроил свою раздутую полевую сумку, служ ивш ую ему в командировках и канцелярией, и продовольственным складом, и вместилищем умывальных принадлежностей. Он вышел на улицу, вдохнул холодный ночной воздух, ахнул, взглянув на неземное пламя в черном азиатском небе, справил малую нужду, все поглядывая на звезды, подумал: «Да, космос»,— и пошел спать. Он лег на хозяйскую шинель, прикрылся своей шинелью и вместо того, чтобы закры ть глаза, широко раскрыл и х ,— его поразила безрадостная мысль. Беспросветная бедность окруж ает его! Вот и леж ит он на полу, глядя на объедки моченых помидоров, на картонный чемодан, в котором, наверное, леж ит куцее вафельное полотенце с большим черным клеймом, мятые подворотнички, пустая кобура, продавленная мыльница. Изба в Верхне-Погромном, где осенью ночевал он, каж ется ему сегодня богатой. А через год эта сегодняшняя хибарка, покаж ется роскошной, вспомнится в какой-нибудь яме, где уж не будет бритвы, не будет чемодана, не будет рваных портянок. За те месяцы, что он работал в штабе артиллерии, в его душе произошли большие перемены. Ж аж да работы, являвшаяся такой же могучей потребностью, как желание пищи, была удовлетворена. Он уж не чувствует себя счастливым оттого, что работал, ведь не чувствует себя счастливым постоянно сытый человек. Работал Даренский хорошо, начальство очень ценило его. Первое время это радовало его,— он не привык к тому, что его считали незаменимым, нужным. За долгие годы он привык к обратному. Д аренский не задумывался, почему возникшее в нем чувство превосходства над сослуживцами не рождало в нем снисходительности к товарищам по работе,— черты истинно сильных людей. Но, очевидно, он не был сильным. 328 Он часто раздраж ался, кричал и ругался, потом страдальчески смотрел на обиженных им людей, но никогда не просил у них прощения. На него обижались, но не считали его плохим человеком. К нему в штабе Сталинградского фронта относились, пожалуй, еще лучше, чем относились к Новикову в свое время в штабе Юго-Западного. Говорили, что целые страницы его докладных записок используются при отчетах больших людей перед еще больш ими людьми в Москве. О казалось, что в трудное время и ум и работа его были в а ж ­ ны и полезны. А ж ена за пять лет до войны уш ла от него, считая, что он враг народа, сумевший обманно скрыть от нее свою дряблую, двуруш ническую сущность. Он часто и не получал работы из-за плохих анкетных данны х — и по линии отца, и по линии матери. Сперва он обиж ался, узнав, что место, в котором ему отказали, занял человек, отличавшийся глупостью либо невежеством. Потом Даренскому представлялось, что действительно ему нельзя доверить ответственную оперативную работу. После лагеря он совсем уже всерьез стал ощущать свою неполноценность. И вот в пору ужасной войны оказалось не так. Натягивая на плечи шинель, отчего ноги сразу ощущали холодный воздух, идущий от двери, Д аренский думал о том, что теперь, когда его знан ия и способности оказались н у ж ­ ны, он валяется на полу в курятнике, слы ш и т прон зительный, отвратительный крик верблюдов, мечтает не о курортах и дачах, а о чистой паре подш танников и о возм ож ­ ности помыться с обмылочком стирального мыла. Он гордился, что его возвышение не связано ни с чем материальным. Но одновременно это раздражало его. Его уверенность и самомнение, сочетались с постоянной житейской робостью. Жизненные блага, казалось Даренскому, никогда не причитались ему. Это ощущение постоянной неуверенности, постоянная, ставшая, привычной, денежная нужда, всегдашнее ощущение своей бедной, старой одежды были привычны ему с детских лет. И ныне, в пору успеха, это ощ ущение не покидало его. Мысль, что он придет в столовую Военного совета и буф етчица скажет: «Товарищ подполковник, вам надо питаться в столовой Военторга», наполняла его страхом. Потом, гденибудь на заседании, какой-нибудь генерал-шутник подмигнет: «Ну как, подполковник, наваристый борщ в столовой Военного совета?» Он всегда поражался хозяйской уверенности, с которой не только генералы, но и газетные фотографы ели, пили, требовали бензин, обмундирование, папиросы в тех местах, где им не полагалось ни бензина, ни папирос. Так шла жизнь, отец его годами не мог устроиться на ра329 боту, постоянной кормилицей семьи была мать, работавшая стенографисткой.