Нелегко было им на эти деньги, оставшиеся из четырех сотрублевого жалованья матери

Нелегко было им на эти деньги, оставшиеся из четырехсотрублевого ж алованья матери, после вычета подоходного и культурного налога, после вычета госзайма строить бюджет. Новых вещей они не покупали, перешивали старые, в оплате дворничихи Маруси, убирающ ей в квартире места общего пользования, они не участвовали, и, когда приходили дни их уборки, Катя м ыла полы и выносила мусорное ведро; молоко они брали не у молочниц, а в государственном м а га зи ­ не, где очереди были очень большие, но это давало экономию в шесть рублей в месяц; а когда в государственном м агази ­ не не было'молока, Катина мать ходила вечером на б аз ар ,— там молочницы, спеша на поезд, отдавали молоко дешевле утреннего, и получалось почти в одну цену с государственной ценой. На автобусе они никогда не ездили, это было слишком дорого, а на трамвай садились, когда надо было ехать большое расстояние. В парикмахерскую Катя не ходила, мама сама подстригала ей волосы. Стирали они, конечно, сами, лампочку ж гли неяркую , чуть светлей той, что горела в местах общего пользования. Обед они готовили на три дня. Обед состоял из супа, иногда из каши с постным маслом, и К атя как-то съела три тарелки супа, сказала: «Ну вот, сегодня у нас обед из трех блюд». Мать не вспоминала о том, как жили они при отце, а К атя уже не помнила этого. Лиш ь иногда Вера Дмитриевна, мамина подруга, говорила, глядя, как мать и дочь готовятся обедать: «Да, были когда-то и мы рысаками». Но мама сердилась, и Вера Дмитриевна не распространялась по поводу того, что происходило, когда Катя и ее мать были рысаками. Как-то Катя наш ла в .шкафу фотографию отца. Она впервые увидела его лицо на снимке и сразу, точно кто-то подсказал ей, поняла* что это отец. На обороте фотографии было написано: «Лиде — я из дома бедных Азров, полюбив, мы умираем молча». Она ничего не сказала матери, но, приходя из школы, вынимала фотографию и подолгу всматривалась в темные, казавш иеся ей грустными глаза отца. Однажды она спросила: — Гда папа сейчас? Мать сказала: — Не знаю. А когда Катя пошла в армию, мать впервые заговорила с ней об отце, и Катя узнала, что отец был арестован в 1937 году, узнала историю его второй женитьбы. 207 Всю ночь они не спали, говорили. И все смеш алось — мать, обычно сдерж анная, говорила с дочерью о том, как покинул ее муж, говорила о своей ревности, унижении, обиде, любви, жалости. И удивительно было Кате, мир человеческой души оказался таким огромным, перед ним отступала даже ревущая война. А утром они простились. Мать притянула К атину голову к себе, вещевой мешок оттягивал Кате плечи. К атя произнесла: «Мамочка, и я из дома бедных Азров, полюбив, мы умираем молча...» Потом мать легонько толкнула ее в плечо: — Пора, Катя, иди. И К атя пошла, как шли в эту пору миллионы молодых и пож илых, пошла из материнского дома, чтобы, может быть, никогда в него не вернуться либо вернуться уже другой, навек разлученной со временем своего недоброго и милого детства. Вот она сидит рядом со сталинградским управдомом Грековым, смотрит на его большую голову, на его губастое, хмурое мурло.