У нас в семье взрослые дети вышли из дома "на вольные хлеба" ещё до войны. С нами остался Иван, он родился в 1936 году, и Николай, который был на два года моложе. В детстве разница в два года была существенна. Поэтому невзгоды военного периода Иван перенёс легче. И, несмотря на два первых послевоенных голодных года, рос крепким и подвижным мальчиком. Летом он постоянно бродил со сверстниками по лесам в поисках грибов, ягод, в чём ему не было равных. Он наравне с родителями ловко управлялся на сенокосе, рано научившись держать косу в руках. А Николая оставляла мать приглядывать за мной, когда я родился в мае 1945 года. За ним так и закрепилось определение "домаха".
Бабушки и дедушки мои давно умерли. И даже когда меня на целый день оставляли с братьями, Иван уговаривал младшего посидеть со мной, а сам убегал на улицу к деревенским ребятам. Николай рассказывал: "Положу тебя в деревянное корыто, верёвкой свяжу, чтобы не выпал, а сам жду - не дождусь, когда родители с работы придут. Таких вещей, как игрушки соски для грудных детей, не было. А если заплачешь, дам тебе тёртой свёклы, завёрнутой в марлю, ты и успокоишься".
Деревенский быт после двух лет немецкой оккупации осложнялся тем, что люди оказались с пустыми руками после возвращения на родину. Первоначально использовали в хозяйстве найденные на пепелищах домов случайные вещи: выщербленные чугунки, помятые вёдра. куски ржавой проволоки, солдатские каски, снарядные гильзы... Вот и первой моей кроваткой было выдолбленное из липовой колоды корыто.
На наше счастье родителям удалось сохранить довоенные тряпки: сотканные материнской рукой холщовые полотна, что-то из постельных принадлежностей, некоторую зимнюю одежду, мотки суровых ниток, рушники. Поэтому нашлись для меня и пеленки, и из чего сшить вручную первые рубашонки. Правда, всё это богатство чуть было не потеряли. А дело было так. Когда за лесом прогремели залпы "катюши", немцы, отступая, стали выгонять людей из домов ближайших деревень и угонять на Запад. Дошла очередь и до нашей деревни. Родители спешно собрали что могли из пожитков и закопали в огороде с надеждой на возвращение. Но соседи вернулись после освобождения на родину раньше и успели воспользоваться нашим "кладом". Кое-что из вещей родителям удалось отстоять.
В начале лета отец надрал липового лыка и сплёл мне люльку - маленькую колыбельку. Делалась она так: сгибался из ивового прута эллипсовидный обруч, который оплетался крест-на-крест узкими полосками лыка с провисанием вниз. Получалось мягкое, уютное ложе. Люльку подвязывали с четырёх углов верёвками и подвешивали на вбитый потолочную балку крюк. Для удобства мамы с одной стороны люльки делалась верёвочная петля. На представленном фото петля свисает под рукой деда. За эту петлю можно было качать ногой колыбельку, успокаивая ребёнка, и одновременно что-то делать: шить, штопать одежду, а то и дремать (при постоянном-то недосыпании).
После меня эта люлька ещё долго служила моим младшим сёстрам Кате и Нине и брату Илье. Мы давно уже сами дедушки и бабушки. нет в живых старших сестёр, сравнительно недавно ушёл из жизни упоминаемый здесь Иван. Но память о тепле домашнего очага, память о той люльке по-прежнему объединяет нас, пятерых оставшихся братьев и сестёр во главе с Николаем, прошедшим через оккупацию и фашистский концлагерь.
Хотелось бы узнать в комментариях, как проходило послевоенное детство у читателей. В следующем эпизоде из далёкого детства я расскажу о моём первом сенокосе.