В Молодёжной редакции Центрального телевидения было очень много талантов, и все они хотели себя показать. Даже если показывать было особо нечего. Отбоя от предлагаемых для эфира тем не было. Все ездили в командировку по очереди и привозили материалы. Времени для монтажа днём часто не хватало. Монтажных было всего две. Иногда нам давали монтажные других редакций, но обычно приходилось работать ночью.
Часто получалось, что мы работали вместе с Ваней Усачёвым, тоже корреспондентом «Взгляда». Иван не интересовался политикой, в телевидении его привлекала, кажется, только развлекательная сторона. Он мог сделать сюжет про что угодно. Например, про жесты. Представьте, несколько минут на экране мелькают только руки и пальцы. Но это, как ни странно, имело успех. За годы коммунистического режима люди устали от репортажей про глобальные достижения, запуски гигантских энергоблоков ГЭС или рапорты о громадных успехах советской промышленности. Всем хотелось чего –то маленького и симпатичного.
Сидели мы с Ваней обычно рядом друг за другом за соседними монтажными парами. Иногда мы вместе выходили в коридор на перерыв и общались. О чём мы говорили? О том же, о чём говорят все коллеги: о том, сколько у нас работы и сколько за это платят. Постояв, мы возвращались в аппаратную и снова садились монтировать. Порой мы так увлекались, что забывали даже про еду и сон.
Как -то, выйдя из аппаратной в три часа утра, я упал в обморок. Когда я очнулся, то увидел склонённых надо мной Любимова, Захарова и Усачёва. «Что с ним?», спросил Любимов у Ивана. «Голодный обморок», не моргнув глазом, соврал он, зная, что у меня туго с деньгами. И тут же пояснил, увидев удивлённые глаза Любимова: «Вы ведь не платите! Как можно не платить человеку, если такая работа»!
Нам действительно платили совсем мало в то время. После этого случая, помню, мне впервые выписали премию, да такую, что я рассчитался с долгами и начал подумывать о покупке новой зимней куртки. На старую, много раз стиранную и засаленную на рукавах, уже неловко было смотреть. На одном из ночных монтажей я поделился этой своей идеей с Усачёвым.
- Что ты здесь в Москве купишь? Везде китайский ширпотреб один. – Сказал Иван. – Съезди за границу. Там всё дешевле и качество куда лучше.
Легко ему говорить –съездить за границу! Заграница по тем временам это было делом почти немыслимым. Дальше Калининграда и Находки нас обычно не посылали. Но отныне всё –же я стал думать, как поехать в настоящую зарубежную поездку. В то время заграницу могли ездить лишь самые –самые и я хотел относиться к их числу. Кроме того, мне казалось, что отсутствие в корреспондентском багаже зарубежных командировок снижает его личный рейтинг и не характеризует его, как истинного профессионала.
Конечно, я понимал, кто я, откуда пришёл, кем был раньше и что соперничать с другими, имеющими специальное образование, невозможно. Но с другой стороны, из –за того, что фортуна, часто совершенно необъяснимо и даже фантастически, улыбалась мне, в числе худших я тоже не был. Почему –то у меня было ощущение, что моя журналистская судьба это такой паззл, недостающие части которого находятся за границей.
«Вот бы выпал шанс поехать», мечтал я, - «я бы не преминул им воспользоваться»! И вдруг однажды случай, причём на первый взгляд совершенно фантастический, мне действительно представился.
Как –то раз молодая корреспондентка по имени Маша Кострова, услышав какой репортаж ей предложено снять, начала капризничать. Вместо того, чтобы утром сесть как все в машину и поехать на съёмку, она поднялась в редакционную комнату и сев напротив Шейлы Ривкиной, координатора нашей программы, начала хныкать:
- Шейла Осиповна, - говорила она, - ну, скажите, зачем нужно отправлять снимать помойку девушку? Пошлите кого –нибудь другого!
Редактор Шейла Ривкина, ласковая, как шмель на цветке и добрая, как потревоженное осиное гнездо весной, в типично еврейской манере стала бормотать в ответ: "ну, Машенька, детка, кому -то надо и это снимать. Сама ведь ты ничего взамен предложить не можешь, так? Вот и поезжай, раз уже тебе сказано. Кто по –твоему должен ехать? Пушкин?».
«Пусть Кононов едет», - не совсем по -доброму перевела на меня стрелки Маша показав на меня пальцем. Вообще -то мы были с ней в хороших отношениях, кофе пили по утрам, иногда обедали вместе и всё -такое. Может поэтому она и подумала, что со мной так можно. Что я не обижусь.
- Он всё равно сидит и ничего не делает. -Продолжала Маша. И, подмигнув мне, добавила:
- Да, Кононов?
- Ага, - ошеломлённо кивнул я, хотя, конечно, так не думал.
Вообще -то это было верхом наглости вот так на коллег дуло наводить! Я чуть солёной баранкой не подавился, которую пытался минут десять уже разгрызть.
Хорошо, что у меня уже выработалась привычка на такие вещи не реагировать. Я уже знал, что журналистский коллектив это террариум единомышленников и все тут друг на друга точат жало и подсиживают. Поэтому я и бровью не повёл. К тому же такой выпад в мою сторону был абсолютно несправедливым.
Во-первых, в данный момент я, может, ничего и не делал, но зато зато просматривал новый выпуск журнала «Работница» в поисках новой темы для специального репортажа. А во –вторых, через двадцать минут я тоже собирался уехать на съёмку. И потом - в третий раз снимать помойку? Нет уж, увольте! В последний раз мой оператор, забравшийся по моей просьбе на крышу редакционной машины, чтобы снять общий план этой свалки, устроенной самочинно жителями Подмосковного городка, потерял сознание и упал вниз, –вот какая там была вонь от неубранного мусора!
И вот, чтобы сильно не травмировать психику журналистов, их теперь посылали снимать помойку по очереди. Сегодня была очередь Костровой, но она не хотела ехать. Эта избалованная южная шелковица родом из Краснодара, едва придя на работу и услыхав, что ей предстоит снимать, стала оттягивать момент выезда, надеясь спихнуть эту неприятную работу на кого –нибудь другого.
- У Кононова есть съёмка, - резонно заметила Маше Ривкина. «Вместо тебя мне послать некого. Так что придётся эту работу сделать тебе, извини». "Я когда поступала на журфак, разве об этом мечтала?", стала опять хныкать Кострова, поудобней усаживаясь напротив Ривкиной. Похоже, она для себя твёрдо решила не ехать на эту съёмку. "А о чём ты мечтала?", поинтересовалась Ривкина, доставая из своей сумочки платок и наматывая его на палец. Она всегда его наматывала, когда её начинали злить.
- Я мечтала об интересных съёмках, поездках за рубеж, - не зная этой её привычки, начала делиться Маша. - А вы мне тут –сплошные помойки суёте! Я вам что –бомж? Я, между прочим, на Анапском телевидении была культурным обозревателем. У меня рейтинги высокие были! У меня в институте по античной Греции пять было! Я даже Плутарха почти в оригинале читала…
- Плутарха? – Искренне восхитилась её познаниями Ривкина.
- Да! – Гордо ответила Маша.
Ривкина с уважением покачала головой:
- И что, даже если сейчас я дам тебе древнегреческий текст, ты его нам прочитаешь? – Спросила она.
- Ну, если с подстрочным переводом, -увильнула Маша.
- А-а-а, с подстрочным….
- Да, и что? Никто сейчас не требует знания древнегреческого. На нём не говорят. А что, здесь кто –то читал Плутарха в оригинале?
Повернувшись ко всем, она обвела глазами комнату. Но девушки почти все были заняты полировкой ногтей, а мужчины поголовно читали прессу.
- Вот, видите. –Повернулась опять к Ривкиной Кострова. – Никто. Хотите, я буду у вас культурным обозревателем? Давайте я поеду, сниму Лувр или Версаль, например...
На этих её словах Любимов, который тоже сидел в редакции за своим столом и что –то читал, отвлёкся, повернул голову и начал прислушиваться к их разговору.
Когда Маша в очередной раз заявила, что в журналистике её привлекает искусство, Любимов, не отрывая взгляда от журнала, который держал в руке, заметил, что журналистика это ремесло и к искусству никакого отношения не имеет.
Маша, клюнув на эту реплику, тут же начала объяснять, что она совсем не это имела в виду. Она имела в виду не журналистику, как искусство, а само искусство, которую освещает журналистика, и всё. Она хочет быть, как у себя дома культурным обозревателем, а не помойки снимать! Вот это она хотела объяснить, а её тут всё время не так понимают. Но такой уж был человек Любимов, что после своего замечания, он уже слышал Машу в пол-уха, рассеянно и с какой –то саркастической улыбкой.
- Детка, как же ты хочешь поехать снимать Лувр, если ничего о нём не знаешь? – Подождав, пока она закончит разговор Любимовым, спросила Ривкина, легонько водя у себя под носом платком, намотанным на указательный палец. Это означало что Маша ещё не довела её до предельной кондиции. Иногда, когда её сильно раздражали, она могла так энергично тереть платком под носом, что, казалось, он свернётся сейчас.
Услышав её вопрос, Маша легкомысленно бросила: «Я всё знаю!» "Хорошо», резко подняла на неё глаза Шейла, оторвавшись вдруг от бумаг. И платок под её носом быстро заходил туда- сюда.
«Ладно, предположим, что ты – культурный обозреватель». На время она перестала тереть нос, положив руки на стол. «Скажи мне, кто вылепил статую "Юлий"? Только быстро. «Если вспомнишь, поедешь снимать Лувр! Обещаю. Между прочим, это всех касается», заметила она, обведя сидящих в редакционной комнате колючим взглядом:
- Ну, кто хочет во Францию?
Все, кто были в комнате, замерли, потому что если бумеранг судьбы запущен, молись, чтобы он не стукнул тебя нечаянно по лбу! Пока дура- Кострова думала, скосив глаза влево и вниз, кто изваял Юлия, все начали вжимать голову в плечи и коситься в сторону двери, думая, как бы незаметно улизнуть. Ведь если Кострова не ответит, то спросить могут любого! Некоторое время, пока Кострова молча думала, в комнате не было слышно даже шороха.
- Вот, мы и не знаем, - резюмировала Шейла. – Ладно. Вторая попытка. Статую "Гермес", кто вылепил?
На этих словах я встал, и тихонько пошёл к выходу, демонстративно поглядывая на часы. Мол, вы тут ругайтесь, а мне пора на съёмку. За моей спиной в это время гур-гур усилился. В беседу Шейлы и Маши решили вмешаться остальные:
- Но ведь можно в Советской энциклопедии посмотреть, -сказал кто –то.
- Ха! – Услышал я у себя за спиной голос Ривкиной, когда закрывал дверь. - Значит, ты хочешь сказать, что собираешься с собой в командировки все шестьдесят пять томов энциклопедии возить?
И тут меня посетила мысль. Воспользовавшись тем, что мне удалось ускользнуть, я выскочил в коридор, стремглав преодолел лестничный пролёт, и ворвался в библиотеку, которая была этажом выше.
Затормозив возле стойки, где стояла девушка библиотекарь, средних лет полевая мышь в очках и вязаной телогрейке, я выпалил:
- Большую Советскую энциклопедию! На букву "Г" и букву "Ю"! Быстро!
Пока испуганная библиотекарь искала том, я оглянулся. Всего один случайный посетитель в это утро, пожилой журналист коротал время, листая подшивки, пока подходила его очередь к кассе, находящейся на том же этаже.
Библиотекарша, в самом деле немного испугавшись гангстерского тона, каким было предъявлено ей требование принести книги, проворно вытащив на свет два объёмных фолианта из длинной череды подобных, быстро донесла их до стойки и с кряхтеньем водрузила на библиотечный прилавок:
- Пожалуйста, на «Г» и «Ю»! – Отчеканила она.
Кивком поблагодарив её, я подтянул к себе первым том на букву «Г».
Пока я листал энциклопедию, библиотекарша стала подниматься на цыпочки в своих мягких войлочных тапочках, желая узнать, нашёл ли я то, что мне нужно, но я так строго взглянул на неё, что она, сделав вид, что поправляет причёску, отошла.
Жульничество, конечно, так себе, преступление, но зачем же мне свидетели? Раненая в сердце столь чёрной неблагодарностью, библиотекарша, уйдя за стойку, занялась там своими обычными делами.
Оставшись наедине с БэСэЭ, я быстро нашёл, что Гермеса изваял Пракситель! А статую Юлий, - кто бы вы думали? - Микеланджело. Я уже где –то говорил, что если отбросить лишнее, то самообразовываться легко.
- Спасибо! – Крикнул я, оставляя на прилавке обе книги.
Вернувшись в редакцию под предлогом того, что я забыл в столе кассету, (я её, кстати, действительно забыл), я, немного потоптавшись возле стола, оглядел комнату. Вся редакция галдела. Маше, кажется, этого только и надо было. С победным видом она переводила взгляд с галдящих на Ривкину, которая подобно опытной теннисистки отбивала мячи летящих в её сторону вопросов:
- А состав членов Политбюро членов ЦК КПСС тоже надо наизусть знать? -Желчно спросил кто -то.
- А вторых секретарей областных обкомов тоже?
Взяв кассету из стола, я уже было направился к двери, как вдруг дискуссия резко изменила направление. Усачёв, который сидел за самым дальним столом, оторвав голову от текста, который он читал, неожиданно спросил Любимова:
- Александр Михалыч, значит, будь я кладезем бесполезных сведений вы бы открыли мне визу во Францию, так?
- Почему бесполезных? – Удивлённо обернулся к нему Любимов. Надо удивлять. Поверь мне, знать основные факты истории, ключевые фигуры мировой культуры совсем неплохо.
Мне стало интересно, что ответит на это Усачёв, и я немного задержался. Однако Усачёв, обычно весьма осторожный в суждениях, предпочёл дальше молчать, а затем и вовсе ушёл в текст газеты, лежавшей у него перед глазами.
- Вот возьмите нашего Лысенко (Анатолий Григорьевич Лысенко возглавлял нашу Молодёжную редакцию –прим. Авт. ). - Продолжил Любимов, не услышав ответа. - Его о чём не спроси, он всё знает. Ходячая энциклопедия! Вот, кто должен быть для вас примером! Я вот помню случай, когда никто не знал дату начала Двадцатого съезда, а он…
Дальше он рассказал историю, которую все уже много раз слышали. Во время съёмок знаменитого цикла документальных фильмов про Комсомол, Лысенко действительно поражал всех, цитируя наизусть даты, имена, фамилии, ранги, чины, звания людей и так далее. Но на то он и руководитель, чтобы быть всесторонне образованным! Мы были, чего там греха таить, далеко не такими продвинутыми.
- …мне кажется, ничего нет плохого в том, что тебе известны факты из энциклопедии. – Параллельно с Любимовым продолжала разговор с Костровой Ривкина. - По –моему, знания, особенно энциклопедические, лишь повышают оценку человека и только добавляет ему уважения.
- Но таких людей единицы! – Воскликнула Таня Дмитракова, одна из наших режиссёров.
- Естественно, такие кадры это не ширпотреб, - согласилась Ривкина. –Но мы всё –таки единственная в стране Молодёжная редакция, которая делает программы такого уровня и хотелось бы, чтобы люди здесь соответствовали, знаешь...
- Вот именно! –Поддакнул Любимов. – Если бы все это понимали, мы бы все давно на «Мерседесах» все ездили! Точно говорю.
Я подумал: Любимову хорошо говорить. Его отец разведчик, дипломат. Саша родился в Европе, его воспитывали на западных книгах. Мы кто были рядом с ним? Люди второго сорта. «Мерседесы», он смеётся? У меня и велосипеда до сих пор нет. Вон, носки бы новые купить…
«Мерседесы», словно поддерживая меня в моём мнении, Таня Дмитракова, криво ухмыльнувшись, встала и пошла к выходу, заявив, что у неё монтаж. В поголовную мерседизацию она тоже не верила, считая эти разговоры дешёвыми спекуляциями на тему всеобщего счастья и досужим вымыслом.
- О, кстати, -подала голос её программный директор Ирада Ситникова, - о ширпотребе, пока не забыла: завтра у нас баня. Центр Дикуля дал нам день –среду. Все, кто хотят, могут пойти.
- Причём тут баня? – Удивился Любимов.
- Ой, ну, просто к слову, чтобы не забыть, - отмахнулась Ситникова. –Сказать уже нельзя.
- Дурдом. – Прокомментировала её объявление одна из девушек -ассистентов.
- А ты можешь не ходить, - с холодком заметила ей Ирада.
- Всё –таки хотелось бы знать, есть ли у нас такие единицы, - напомнил корреспондент Фадеев.
- У нас в редакции таких людей точно нет, - уверенно резюмировала Кострова.
- Почему нет? – Удивилась Ривкина, поднимая глаза, обводя взглядом редакционную комнату и вдруг останавливаясь на мне:
- Кононов, скажи, кто изваял Гермеса?
Это было так неожиданно, что я на миг забыл то, что прочитал пять минут назад. Это бывает при шоке. Поняв, что не помню этого, я стоял и моргал. Услышав вопрос Ривкиной, все, кто были в редакционной комнате, затихли и повернулись в мою сторону.
Пунцовый от смущения, я тупо смотрел на Шейлу. Как я понимал в этот момент Кострову! Где уж тут было что -то помнить спустя годы после окончания лекций. Пару секунд прошли в мучительной тишине. Мною овладел ступор пополам с мутизмом. Глупее ситуации невозможно было придумать.
Обуянный этим состоянием, я, кроме как механически поднимать плечи, ничего не мог. Хорошо, что Ривкина, спросив меня, продолжала смотреть, но не строго, как обычно, а с каким –то непонятным одобрением: мол, не тушуйся, чего ты, давай уже, раз сходил и разузнал, что к чему, говори, выступай с подготовленным номером!
Если б не это, то позора мне было не миновать.
В редакции, повторюсь, после того, как она меня спросила, воцарилась тишина, какая могла быть только на Гревской площади в тот момент, когда палач заносит топор над Марией-Антуанеттой. Даже Любимов и тот замер, чтобы узнать, что я отвечу.
Тут мне надо сказать, Ривкина, как человек, мне очень нравилась. И даже может, как женщина, немного тоже. Наверно, она это чувствовала. В любом случае, у неё была потрясающая интуиция, и она точно знала, на кого можно обратить взор в критический момент. Мне кажется, она знала всё наперёд, и обмануть её не было никакой возможности. Она видела через стены. Возможно, она всегда чувствовала эти флюиды симпатии, которые шли от меня. Не знаю, каким образом она угадала, что я бегал узнавать про статуи, но каким –то седьмым чувством она знала, что я отвечу. Поэтому нисколько не сомневалась, что услышит верный ответ. Нас соединяла некая оранжерея согласия, если так можно выразиться. Между нами присутствовала энергетическая, невербальная связь. Как раз это сейчас я и читал в её взгляде.
- Ну? – Снова поощрительно кивнув, спросила она, подталкивая меня словно школьника к ответу.
- Гермес? Э-э-э... Надо вспомнить.
Все в комнате, не обладавшие её интуицией, включая Любимова, стали разочарованно отводить глаза, конечно, мол, вспомнит он сейчас- ждите!
Кто –то даже опять попытался заговорить о чём –то постороннем. Но лишь до тех пор, пока я громко не спросил:
- Погодите, разве это не Пракситель? – Спросил я.
Все, и Любимов в том числе, уставились на Ривкину.
- Правильно. -Кивнула она. - Может, ты тогда скажешь нам и кто вылепил "Юлия"?
- Конечно, если мне память не изменяет – Микеланджело.
Краем глаза я увидел, как Усачёв беззвучно смеясь во весь рот и положив голову на журнал, высунул вверх большой палец.
- Ты поняла, кто у нас должен поехать во Францию? – Показав в мою сторону, спросила Ривкина у Костровой. И глянув на часы добавила:
– Между прочим, ты уже час, как должна быть на съёмке.
- Ну, Шейла Осиповна, - начала снова канючить Маша.
- Всё –о! И слушать ничего не хочу! -Замотала головой Ривкина, отматывая с пальца платок и убирая его в сумку.
Через пару месяцев после этого случая я поехал в командировку во Францию. Там я зашёл в Лувр. Лувр мне очень понравился. Особенно статуя Юлия. Или это был Гермес, я точно не помню… Нет, люди зря всё –таки недооценивают пользу библиотек!