Аркадий Аверченко это, вероятно, самый веселый русский писатель. Кому-то его шутки покажутся устаревшими. Тем, кто смеется над туалетными репризами модных стендаперов. Юмор Аверченко совсем иного рода. Отнюдь не народная смеховая культура, о которой хорошо написал Бахтин. Например, когда стучат в ворота и мажут выглянувшего хозяина навозной жижей, а потом радостно гогочут. Нет, литература Аверченко - это культурное растение, пусть и выросшее на все том же простецком удобрении.
Рядом с Аркадием Тимофеевичем поставил бы лишь Надежду Тэффи - его сотрудницу по “Сатирикону”. Ранний Чехов шел тем же путем, но потом вырулил в “серьезную” литературу. А “сатириконовцы” остались верны юмористике. И огромное им за это спасибо. Ведь трагизма в русской словесности и так хватает, а веселье всегда в дефиците.
Чехов всю жизнь думал о написании романа. Ну несолидно считалось обходиться короткими рассказами. Но затем Антону Павловичу удалось стать маститым драматургом. А вот Аверченко все же роман сочинил. Совсем небольшой. Для Льва Толстого это была б повесть. “Шутка мецената” похожа на аверченковские новеллы. По сути это развернутый анекдот с неожиданным концом и с грустинкой.
Написан роман уже в эмиграции, но действие происходит в России. Они же все верили, что вернутся на родину. Эти ехали не за колбасой, а спасали жизнь и свободу. По количеству удачных острот “Шутка мецената” уступает лучшим рассказам автора. А вот нацеленность на то, чтобы вызвать улыбку, мешает раскрытию персонажей. Психологизм и комизм вообще взаимоотталкивающиеся субстанции. Так было и у Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Набокова. Даже у О. Генри - безусловно, мастера психологической прозы - шутки и слезы идут отдельно. “Последний лист” и “Дары волхвов” не юмористика.
Богемная компания решает подшутить над начинающим поэтом Валентином Шелковниковым. Они неуемно восхищаются им, продвигают его в прессе. И общественность начинает верить, что это, действительно, гениальный писатель. Да и сам он разделяет сие мнение. Прототипом Шелковника, видимо, послужил Сергей Есенин: “Это был застенчивый юноша, белокурый, голубоглазый, как херувим, с пухлыми розовыми губами и нежными шелковистыми усиками, чуть-чуть видневшимися над верхней губой. Одет он был скромно, но прилично, в синий, строгого покроя костюм, в лаковые ботинки с серыми гетрами и с серой перчаткой на левой руке”. Друзья саркастично наслаждаются его стихотворением:
В степи — избушка.
Кругом — трава.
В избе — старушка
Скрипит едва…
Глава этой компании по прозвищу Меценат, по мнению некоторых исследователей, списан с поэта Бориса Башкирцева. Мецената также зовут Борисом. Мне же его описание: “огромный, грузный человек с копной полуседых волос на голове, с черными, ярко блестящими из-под густых бровей глазами, с чувственными пухлыми красными губами” - напомнило Максимилиана Волошина. Римское имя - римское прозвище.
Получилось довольно-таки легкое чтиво, но оставляющее послевкусие. А это всегда признак хорошей литературы. Если, конечно, это не то послевкусие, от которого хочется прополоскать рот. В нашем случае совсем не то.