Теория общественного договора часто подвергалась демократической интерпретации и применению как до, так и со времен Гоббса; и, по сути, она не включает в себя как таковую необратимость передачи, абсолютность суверенной власти и монархическая голова, которую Гоббс считал необходимой для защиты от опасности анархии. В каждом сокращении верховной власти, будь то путем разделения или ограничения, он видит шаг к обновлению естественного состояния; и он с железной строгостью отстаивает всемогущество государства и полное отсутствие правового статуса со стороны всех людей в отличие от него. Гражданин не должен подчиняться своей собственной совести, которая имеет просто ценность частного мнения, но законы, как общественное сознание; в то время как верховный правитель, напротив, выше гражданских законов, ибо именно он издает, толкует, изменяет и отменяет их. Он является хозяином собственности, жизни и смерти граждан и никому не может причинить зла. Ибо он один сохранил свое изначальное естественное право на все, от которого остальные полностью и навсегда отказались. Он действительно должен заботиться о благополучии людей, но он подотчетен только Богу. Обязанность субъекта подчиняться прекращается только в одном случае-когда гражданская власть неспособен обеспечить ему дальнейшую внешнюю и внутреннюю защиту. В остальном Гоббс объявляет существующий общественный порядок законным, зло произвола гораздо более терпимым, чем всеобщая враждебность естественного состояния, а отвращение к тиранам-болезнью, унаследованной от республиканцев древности.
Суверен, по законам и наставлениям, определяет, что есть добро и зло; он также определяет, во что следует верить. Религия, не санкционированная государством, - это суеверие. Светский правитель также является духовным правителем, царем, главным пастырем, а духовенство-его слугами. Одна и та же община называется государством, поскольку она состоит из людей, и церковью, поскольку она состоит из христиан (церковное содружество). Догматы, предписываемые законом, должны приниматься без исследования, проглатываться, как таблетки, без пережевывания.
Принцип, согласно которому каждая страсть и каждое действие по своей природе безразличны, что добро и зло существуют только в государстве, что воля деспота состоит в том, чтобы определять, что морально, а что безнравственно, нанес справедливое оскорбление. Более того, на самом деле это не было самым глубоким убеждением Гоббса. Даже не придавая большого значения отдельным утверждениям[1], следует признать, что его доктрина была истолкована более узко, чем предполагалось. Он не говорит, что до основания государства не существовало никаких моральных различий, но только то, что государство сначала обеспечивает фиксированную критерий блага. Моральные идеи и до этого имели определенную ценность, но им не хватало силы для самоутверждения. Далее, когда он приписывает происхождение государства личным интересам, это не означает, что разум, совесть, великодушие и любовь к нашим ближним полностью отсутствуют в естественном состоянии, а только то, что они недостаточно общие и, в отличие от страстей, недостаточно сильны, чтобы обеспечить фундамент для здания государства. Не только преувеличение в высказываниях, но и нескладность мысли могут быть прощены представителю движения, которое одновременно является новым и укрепляется сознанием согласия с натуралистической теорией познания и физики; и энергичность исполнения вызывает восхищение, хотя многие неясности по-прежнему вызывают сожаление (например., соотношение двух моральных стандартов, стандарта разума или естественного права и стандарта позитивного права). И необходимо признать важное ядро доктрины, сформированное, с одной стороны, стремлением отделить этику от теологии, а с другой стороны, мыслями—которые, правда, не были полностью раскрыты—о том, что мораль основана не на естественном социальном импульсе, а на законе разума и сначала приобретает определенный критерий в обществе, и что интересы личности неразрывно связаны с интересами сообщества. В любом случае, попытка сформировать натуралистическую теорию государства была бы начинанием, заслуживающим благодарности, даже если бы распространение этой теории не принесло никакой дополнительной пользы, кроме опровержения.