Гете называли пантеистом. Я не знаю, в каком смысле критики применяют к нему это расплывчатое и часто непонятное слово. Существует материалистический пантеизм и духовный пантеизм; пантеизм Спинозы и Джордано Бруно; Святого Павла и многих других - все разные. Но поэтический пантеизм невозможен иначе, как при условии охвата всего мира явлений одной уникальной концепцией: ощущения и понимания жизни Вселенной в ее божественном единстве. В Гете нет ничего подобного. В некоторых частях Вордсворта присутствует пантеизм; в третьей песне из "Чайльд-Гарольда" и во многом из Шелли; но нет ни одного в самых замечательных произведениях Гете; в которых жизнь, хотя и превосходно понимается и воспроизводится в каждом из ее последовательных проявлений, никогда не понимается как целое. Гете-поэт деталей, а не единства; анализа, а не синтеза. Никто так не способен исследовать детали; выделять и приукрашивать мельчайшие и, по-видимому, незначительные моменты; никто не проливает такой прекрасный свет на отдельные части; но связующее звено ускользает от него. Его работы напоминают великолепную энциклопедию, не засекреченную. Он почувствовал все, но он никогда не чувствовал целого. Счастливый, обнаружив луч прекрасного на самой скромной травинке, усыпанной росой; счастливый, уловив поэтические элементы происшествия, самого прозаичного на вид,—он был неспособен проследить все до общего источника и воссоздать грандиозную восходящую шкалу, в которой, цитируя прекрасное выражение Гердера, "каждое существо является числителем великого знаменателя, Природы". Как, в самом деле, должен он понимать эти вещи, тот, у кого в его произведениях или в сердце его поэта не было места для человечества, в свете которого только концепция может будет ли определена истинная ценность подлунных вещей? "Религия и политика", [Сноска: Гете и его современники.] сказал он: "Это проблемный элемент для искусства. Я всегда держался от них как можно дальше". Вокруг него волновались вопросы жизни и смерти миллионов людей; Германия вторила военным песням Корнера; Фихте в конце одной из своих лекций схватил свой мушкет и присоединился к добровольцам, которые спешили (увы! чего только не сделали короли из этого великолепного всплеска национальности!), чтобы сражаться в битвах за свое отечество. Древний почва Германии трепетала под их поступью; он, художник, смотрел на это равнодушно; его сердце не знало отклика на эмоции, сотрясавшие его страну; его гений, совершенно пассивный, отделился от течения, которое сметало целые расы. Он был свидетелем Французской революции во всем ее ужасном величии и видел, как старый мир рушился под ее ударами; и в то время как все лучшие и чистейшие души Германии, принявшие агонию старого мира за муки рождения нового, заламывали руки при виде зрелища распада, он видел в нем только предмет новой страсти. фарс. Он видел славу и падение Наполеона; он был свидетелем реакции угнетенных национальностей-возвышенного пролога великой эпопеи народов, которым рано или поздно суждено было развернуться, - и оставался холодным зрителем. Он не научился ни уважать людей, ни улучшать их, ни даже страдать вместе с ними. Если не считать прекрасного типа Берлихингена, поэтического вдохновения его юности, человек, как творение мысли и действия; творец будущего, так благородно обрисованный Шиллером в его драмах, не имеет представителя в его произведениях. Он нес что—то-из этого беззаботность даже в том, как его герои понимают любовь. Алтарь Гете усыпан отборнейшими цветами, самыми изысканными ароматами, первыми плодами природы; но Священника не хватает. В своей работе второго творения—ибо нельзя отрицать, что так оно и было,—он прошел через огромный круг живых и видимых вещей; но остановился незадолго до седьмого дня. Бог удалился от него до этого времени; и создания, которых вызвал поэт, блуждают внутри круга, немые и безмолвные; ожидая, пока человек не придет, чтобы дать им имя и назначить им место назначения.