Ну вот, на какое то время здесь был выбран очередной мой ареал обитания, устроено логово и кормушки, мне осталось только наблюдать за жизнью в моей тюрьме. Я так и делала, а чем тут ещё было заняться? Книги были запрещены, с друг другом мы разговаривали очень редко, ну по простому, мы боялись друг друга. Мы же все сюда поступили в неадекватном состоянии, потому что у всех у нас были проблемы. Мы выполняли правила этого заведения, чтобы не нарваться на санкции и ждали конца срока, потому что жизнь в этом заведении была страшной.
Как я уже говорила, меня поместили в приличную палату. Она была одна на все отделение, в ней лежали алкоголики, суицидники, как я, те, кого застигло сезонное обострение, и те, кто ждал судебно-медицинскую экспертизу. Мало того, что мы и так были вполне адекватными, нас ещё глушили таблетками. Поэтому в нашей палате никаких инцидентов не было. Нас было много, но я запомнила только двоих, Леру, её привезли с белой горячкой, и Люду, у неё было сезонное обострение. Запомнила я их, потому что только мы трое выходили из палаты в коридор, погулять, остальные лежали, не знаю почему.
Моя жизнь в этом заведении осложнялась тем, что я везде вынуждена была прыгать на одной ноге. Это было тяжеловато. Я находилась в постоянном напряжении. Ведь в любой момент меня мог кто- нибудь толкнуть и я могла просто запнуться и упасть, а я боялась падать, это больно. Поэтому я и была напряжена, и готова к любому сюрпризу. Ведь именно тогда моё тело училось группироваться при падениях, ведь падала я по 10 раз на дню. Зато сейчас я могу упасть в любой момент, мое тело за ту секунду, которая дана мне для падения сгруппируется так, что я боли не почувствую. Вот такая интересная штука, человек.
Коридор, в котором я проводила все дни моего присутствия в психушке, произвёл на меня неизгладимое впечатление. Именно тогда, сама с исковерканной и израненной душой, я поняла, насколько можно поранить человека, что он спрячется навсегда, и вы больше никогда его не увидите. На вас будут смотреть глаза, вас может будут обнимать руки, но это будет делать совсем не тот человек, которого вы знали. А здесь все были такие, спрятавшиеся от тех, кто рядом. И поневоле вспоминались слова Пушкина:"Не дай нам бог сойти с ума, уж лучше посох и сума".
Иногда все таки получались разговоры с соседками по палате. О чем мы говорили? Мы сразу переходили на личности, нам было интересно, почему та, с которой ты разговариваешь, оказалась здесь, а той было интересно, почему оказалась здесь ты. И начинался долгий и трудный разговор. Для меня, по крайней мере, что чувствовали мои собеседницы, я не знала, а я прямо рвала свою душу, когда вспоминала все что произошло со мной, начиная с поезда. Но даже тогда, превзнемогая душевную боль, я понимала, что рассказывать свое горе , это полезно. После каждого рассказа становилось немного легче.
Честно говоря, я даже не знаю, чем в те времена меня лечили. А может и не лечили, а калечили. Вот нет у меня позитивных воспоминаний о советской медицине, хоть и выжила я. Советская медицина для меня, это подвиг врачей. А что сказать о врачах психушки я не знаю. Я их не помню. Нас же реально там глушили таблетками. Ведь это какие препараты надо применять, чтобы я из двадцати двух человек, лежащих в моей палате, запомнила только двоих? Врачей не помню совсем. Да и вообще эти воспоминания у меня в полном тумане .