Веранда детского сада была огромная, как корабельная палуба. Калитка не имела замка, детский сад был одним из наших любимых мест ночных посиделок. Особенно удобно было то, что на случай дождя мы были под крышей.
На низкую лавочку мы положили полотенце и разложили на нем нарезанные хлеб и пленительно пахнущую чесноком домашнюю колбасу. Водку поставили на пол. Слава Богу, это была обычная горилка крепостью градусов в пятьдесят. Пить можно. Светка хрустко разломила маленький колющийся огурчик пополам и вручила его мне как драгоценный приз.
— На. Давай за любовь.
— Не много ли градусов — за любовь?
— Мало! Пей, — и аккуратно, медленно, с завидным проявлением силы воли выпила свою рюмку, поставила ее на лавку. Рюмка глухо стукнула об лавку через ткань. Я осторожно понюхала питие, постучала ногтем по рюмке. Она стеклянно откликнулась. Светка, положив, как она очень любила, ногу на ногу, в своем коротком халатике, смотрела в пол веранды, задумчиво жуя огурец. У нее были не самые длинные ноги на свете, но — идеальные колени и тонкие породистые лодыжки. Фонарь с улицы освещал нашу нехитрую «поляну». Не привыкшая к таким матерым напиткам, я медлила.
— Пей давай. И рассказывай.
Я вздохнула и выпила водку в два глотка. Она бахнула во рту крепостью и вонючестью, на глазах выступили слезы.
— Фу, гадость.
— Вторая лучше пойдет, — грамотно сказала Светка и закурила. — Будешь?
— Хоспади, нет. Ты прямо терминатор. У меня столько здоровья нет.
— Скоро будет. Так и шо было на ставке?
— Может, по второй? — отрешенно осматривая темные углы веранды, предложила я, взявшись нарезать колбасу, — хочешь колбаски?
— Таак... Все было?
Я сама разлила по второй.
— На. За любовь.
Светка согласно выпила вторую и зажевала колбасой.
— Тебя прибить или поздравить?
— Чо делать-то? — невпопад, вздохнув, спросила я. Но Светка меня поняла.
— Завоевывать.
— Нужна я ему, ага.
— Ну он, конечно, уже мужик, ты права. Но ведет себя странно. Как будто тебя завоевывает.
— Та уже завоевал. Молча.
— Это ему знать необязательно. На ставок надо съездить еще пару раз.
— Интриганка.
Мы расхохотались. Колбаса манила сожрать ее всю немедленно, что мы и сделали. Оставшиеся полбутыли горилки мы выпили под огурцы.
Вокруг в кустах пели свои ночные песни сверчки, ведя свой обычный разговор со звездами. Воздух был теплый и плотный, создавая уют, как в перине, и тянулся бесконечно во весь мир, полный только счастья. Пьяненькие, мы сидели на неудобной лавке, Светка курила, думая о любви, а я была уже счастлива: мои мечты сбылись.
— Он вроде учится где-то, — задумчиво сказала Светка.
— В геодезическом на четвертом курсе.
— Значит, у них есть летняя практика.
— Может быть, — беспечно ответила я. — Ой, — встрепенулась я. — А когда он приехал?
— В начале июня. А сейчас начало августа. Скоро практика.
У меня схлоднуло сердце. Я смотрела на Светку испуганно.
— И опять целый год не видеться?
— Мать, школу закончи для начала. Потом планы строй на личную жизнь.
— Пойдем, что ли. — Пить больше не хотелось. Да было и нечего. Завтра Светка притащит из погреба бабушки еще порцию.
— Ну пойдем. Все у вас сложится, увидишь. Потерпи.
Я промолчала. Сердце билось неровно, как движок дедова запорожца по дороге в горку.
Я резко села на постели: а ну как после вчерашних ночных посиделок проспала утреннюю работу? Было светло. Мне показалось, что уже не меньше одиннадцати. В комнате часов не было. Я накинула на себя халат и, открыв из комнаты дверь с окошками, которые при этом звякнули, прошла в зал — там на столе были часы. Они показывали начало шестого.
“Фуф, а казалось, что спала часов десять.” Диван бабы Веры был уже пуст и аккуратно заправлен.
Я оделась и вышла босиком на двор. Асфальт был с ночи еще прохладный, но жара уже заявляло о себе горячими солнечными просветами сквозь листву ореха. Дверь в летнюю кухню была открыта: баба Вера крутилась по хозяйству.
— Вже встала? Шо-то рано. Сидай йысты, — баба Вера, как всегда, теплотой общения не отличалась. Но мне было все равно, у меня были Светка и Миша.
— Зараз, тикы сходю до витру, — и ушла в уличный туалет, который был в конце огорода. На родном языке я разговаривала только с бабой Верой. Остальные говорили со мной на русском, хотя тоже знали украинский, а начинать первой украинскую речь я стеснялась.
Вернувшись и умывшись, я села за стол: на завтрак были такие же, как у бабы Нюты, пирожки с вишней и молоко. Молоко я пить не стала, а заварила себе липу из наволочки. Кухня была чистая, отдраенная мной с большим старанием. В буфете на нижней полке, я знала, стояла бутылка магазинной водки «Княжий кэлих»: дед прятал ее себе от бабы Веры, но баба Вера о ней знала и регулярно ее пополняла.
Сегодня мы консервировали урожай помидоров и огурцов. Огурцов уродилось особенно много, им можно было кормить не меньше полугода среднюю московскую семью. Один тазик огурцов я незаметно отволокла себе под кровать брать на закуску. Хотя у Светки овощей тоже было девать некуда.
Заставив часа через четыре полкухни и весь предбанник свежезакрытыми банками, я подгадала момент, когда баба Вера ушла на огород, и проскользнула в хату отдохнуть.
В хате было в контраст с улицей прохладно без всяких кондиционеров. Не заботясь о грязных пятках, я прошла в зал. Там было темно и чисто, как в музее. Идеально новые лакированные стулья, хотя, как я знала, они были куплены лет двадцать назад, стояли вдоль стены и вокруг круглого стола. Стулья трогать было запрещено. Запрет соблюдался все двадцать лет. В углу стояла этажерка со свисающими с полок вышитыми салфеточками и расставленными портретами родственников. Положение фотографий тоже не менялось десятилетиями. Внизу на этажерке лежала высокая коробка из потрепанного картона с фотографиями размера поменьше. Я, нарушив запрет, отодвинула от стола гладкий с высоким шерстяным сиденьем стул и села на него с коробкой в руках. Фотографии были вперемешку старые и новые, последние — прошлого года, когда у бабы Веры собралась вся родня. Иногда на фото попадался Миша: на самом деле мы с ним тоже были родственники, только очень дальние.
Звякнула калитка, окна зала выходили к воротам. Я аккуратно выглянула за штору. Во двор закатывал свой уникальный без тормозов агрегат Миша. Он был во вчерашних же шортах, уже сухих, своих разбитых кроссовках, тоже сухих, и какой-то фиолетовой гавайской расстегнутой рубашке. Улыбаясь, он поздоровался с бабой Верой и начал сгружать на землю мешки, кажется, с травой. Слышно было, как баба Вера на что-то жаловалась, но лицо у нее было радостное: Мишу она любила и всегда была рада видеть. Внезапно она нахмурилась. Я догадалась, что речь зашла обо мне.
— Анюта! — позвала она меня. Уменьшительно-ласкательное мое имя баба Вера всегда умудрялась произносить как приговор.
Я не ответила, метнулась в свою комнату снять с себя мокрый от мытья банок халат и натянуть шорты и футболку. Переодевшись, вспомнила, что фотографии, рассыпанные, лежат на столе и вернулась их убрать в коробку.
Хлопнула дверь с веранды: кто-то зашел в хату. Через три секунды колыхнулись шторы на двери в зал: в проеме появился Миша. Он положил одну руку на косяк и молча мне улыбнулся. Среди старой сельской обстановки хаты, на фоне советских вещей он в своей гавайской рубашке выглядел чуждым явлением, как Иван-царевич в деревенской избе, и комната сама стала вдруг сказочной.
Его глаза спрашивали, поеду ли я с ним кататься.
— Подожди, надо еды с собой взять, — я встала и пошла прямо на него к дверям. Он не отошел, и я прошла под его рукой, умирая от восторга.
— Ну возьми, — когда он улыбался, мне от моей стеснительности казалось, что он немного насмехается надо мной.
«Ни здрасте, ни до свидания, — подумала я, — я прямо восточную жену должна изображать». Я была счастлива.
Я нахватала в кухне немытых огурцов из общей кучи, сыпанула соли в спичечный коробок, налила воды в литровую бутылку бывшего московского лимонада и крикнула бабе Вере, что еду с Мишей на ставок.
— Шоб недовго мени! — строго крикнула баба Вера то ли из погреба, то ли из курятника.
Миша уже ждал меня за воротами.
Привычно устроившись на раме, я взялась за руль и ощутила себя корабельным впередсмотрящим. Впереди виднелся конец улицы: мы жили на краю Казацка.
— Поехали! — весело сказала я, солнце подмигнуло мне, и время остановилось. Мы проезжали мимо знакомых соседских хат, родных камней, деревьев, проехали детский сад с дырой в заборе, через которую мы со Светкой лазили на ночную веранду, и выехали в поле. Впереди виднелся забор кладбища и кусты сирени за ним. Миша сбавил скорость. Мы катились, не торопясь, по дороге в степи, на которой то тут, то там паслись коровы на вбитых в землю цепях.
— А можно я порулю?
— А справишься? Сила нужна, — опять как будто с усмешкой спросил он. Как будто нападал. Как будто имел ввиду что-то совсем другое. Как будто наблюдал за шаловливым ребенком.
— Подстрахуешь?
— Ну, начинай рулить, — и убрал руки.
Я изо всех сил вцепилась в руль, который вдруг стал отдельным от велосипеда механизмом и норовил прыгнуть в сторону. Мне очень мешало, что я сижу боком, как Брюлловская «Всадница». Велосипед ехал куда угодно, только не вперед. Миша сзади ухахатывался. Я уже собралась отдать руль водителю, но переднее колесо зверски мотнулось в последний раз, мы полетели было на землю, но упали на Мишину ногу, которая, как ни странно, выдержала нас троих: Миши, меня и это чудовище без тормозов.
Я жалобно обернулась на Мишу: он спокойно улыбался и крепко держал руль. Вернув велосипед в вертикальное положение, Миша сказал:
— Держись. И закрой глаза.
Мы летели по полю. Мои волосы разлетались от скорости. Ветер срывал с кожи жаркое солнце, но оно было тут, всегда рядом, летело по небу параллельно с нами, кидая и кидая на нас свою любовь. Я чувствовала сзади Мишу и отклонялась назад все больше и больше, пока не стала касаться спиной его груди и рук.
Очень быстро мы оказались на ставке и сели у той же старой ивы. Ива, опять делая вид, что не замечает нас, полоскала свои косы в воде. Сегодня я предусмотрительно надела купальник. Вода тянула к себе. Я разделась, по корням зашла в воду, и нагретому телу вода в ставке показалась ледяной, я шла и остановилась, не в силах терпеть поднимающийся вверх холод.
— Она очень холодная! — весело крикнула я Мише, обернувшись. Он разбежался и, сняв рубашку, но прямо в шортах прыгнул с небольшого обрыва у ивы в спокойную воду ставка. Я не стала ждать, пока он вынырнет, окунулась с головой и тихонько вышла обратно на берег. Солнце сразу ухватилось греть меня, хлопотливо, как заботливая мать, суша кожу от воды, даря и даря коже свое тепло.
Миша вылез на берег, с его шорт лились ручьи.
— Очень-очень холодная? — спросил он и, счастливый, завалился прямо на песок.
Я не ответила. Сидела, обхватив колени, и смотрела на другой берег. Птицы вокруг щебетали свои песни лета. Миша пересел ко мне, и я вдруг ощутила, как он водит травинкой по моему плечу. Не зная, что сказать, я смотрела на песок.
— Почему у меня не получилось рулить?
— Потому что велосипед должен быть продолжением тела, частью его. Тогда будет удобно, комфортно и продуктивно ехать, — прочитав эту маленькую лекцию, он перестал рисовать травинкой на моем плече и сунул ее в рот.
«Я хочу быть твоей частью», — подумала я.
Мы еще купались, ели огурцы с солью, играли в дурака под ивой, а она нас любила обоих, обнимала корнями и гладила ветвями.
Когда солнце выдохнуло и ушло с зенита, мы, нагретые и напитанные им, очумелые от зноя, двинулись домой. Я не торопилась на велосипед, помня, что горка крутая.
— Садись, — Миша остановил велосипед и убрал левую руку с руля, приглашая на раму.
Я посмотрела на него удивленно, сделала было шаг назад, но все-таки села. Мы тронулись. Я переживала о горке.
Дорога пошла вверх, горка давила велосипед назад, но Миша не останавливался, через несколько минут выехал в поле и, как ни в чем, не бывало, прибавил скорости.
— Как тебе удалось ее проехать?
— Накачал за ночь силу воли, — весело ответил он.
«По-моему, вчера он старался не меньше, чем сегодня», — подумала я в полном недоумении.
— Как?
— Присел тысячу раз, — хохотнул он снова, и я опять не поняла, это шутка или он говорит серьезно.
Мы уже катились по нашей улице. Миша остановился у ворот бабы Веры, вильнув задним колесом по краю кучи песка, выгруженной нам вчера трактором для каких-то нужд бабы Веры. Я слезла с рамы и взялась за руль. Он смотрел на меня и улыбался. Мне казалось, что такая искренняя улыбка может быть только для меня.
— На раме, знаешь, твердовато ездить.
— Я шо-то придумаю.
На следующий день он уехал в Мурманск. Я знала, что на практику.
Он не попрощался.