Еще появлялся мужик с тележкой книг, и иногда, совсем редко, можно было увидеть переводчиков. Они даже заглядывали в общежитие

Еще появлялся мужик с тележкой книг, и иногда, совсем редко, можно было увидеть переводчиков. Они даже заглядывали в общежитие, провести тренинги по чтению. Постоянных наставников чтения у девочек не было. Считалось не-це-ле-со-об-раз-но.

Ада спускалась к общаге по узкой улочке. Ей было уже одиннадцать, и за примерное поведение она сама ездила на уроки танцев.

Танцы Аде не нравились, но и не мешали. Кроме того, после урока можно было поболтать с Александром: «Можешь называть меня Алекс, так короче».

Алекс был ее постоянным назначенным партнером, интересным собеседником и совершенно фантастическим занудой.

Проходя по полоске асфальта между гаражами и тополиной кладбищенской рощей, Ада в тысячный раз прочла фразу на ржавой стене: «Нет музыке! Музыка убивает слова!», и вывернула к подъезду.

На общем балконе висела, перегнувшись, Полина и плевала на улицу. Полина была в легком сарафане. Судя по виду, плечи ужасно замерзли. На улице стояла поздняя осень.

– Ты чего творишь? – спросила Ада.

– А чего мне еще делать-то?

Полина поелозила пальцем по грязным перилам.

– Прыгать вниз не хочу, вот и развлекаюсь, – закончила она.

– В комнату иди.

– Меня тут заперли.

– Как? Там замка нет.

– Они кресло к двери придвинули, – сообщила Полина и улыбнулась внезапно. – Не обращай внимания на незначительные мелочи жизни…

Ада вынула из сумки прицел, отщелкнула крышки и посмотрела на Полину в окуляр. Так-так. Лицо в разводах, глаза красные. Только что плакала.

Полина запела громко на какой-то невзрачный мотив. Ада все еще стояла у подъезда и соображала, что ей делать. С одной стороны, Полина никогда ей не нравилась, с другой, закрывать человека без всего, даже без книги и блокнота, на балконе – жестоко. Да и Полина в интернате с пяти лет, сирота, талантливый снайпер.

– Ты знаешь, кто это написал? Что музыка убивает слова? – спросила она вместо решения.

И загадала, если знает – придется выпускать узницу совести, не знает – пусть сидит, а Ада пойдет к себе, не ее это дело.

– Знаю. Радикалисты. Они считают, что толерантность к иным видам искусства – это убийство потенциала хомалингв.

– Умная, да? – усмехнулась Ада и пошла в подъезд.

Когда она открыла створку, Полина так и стояла, глядя вниз.

– Эй. Выходи.

– Добрая, да?

– Нет, обращаю внимание на незначительные мелочи.

– Правильно говорить: «Незначительные мелочи жизни».

Полина двинулась с балкона. Ада дала ей войти в тепло, а затем преградила дорогу.

– За что они тебя?

Полина пожала плечиками.

– Считают, это я сказала доктору, что Снежка ест сладкое, хотя ей запретили. А это не я. Мне зачем?

Ада пожала плечами и выпустила Полину в длинный сумрак коридора. Лампы не горели. Только волны линолеума отсвечивали отраженным светом серого неба.

– Нафиг ты ее отпустила? – спросила Матушка Пчела.