В 1907 году вышла книга воспоминаний Станюковича Владимира Константиновича "... Пережитое: Воспоминания зрителя войны". Эти воспоминания полны трагедии и глубокой печали от бессмысленности происходящего.
Война разгоралась и каждый день на Дальний Восток призывались новые партии запасных. В душе закипала ненависть к врагу, но этим врагом был тот, кто превратил нас в рабов и теперь призывал на «служение родине», взывая к нашему «сыновьему долгу». Нужно было славой победы закрыть преступные ошибки.
20 июня 1904 года в моей кухне появился вестник войны в виде околодочного, который вручил мне лист картона, в верху которого было крупно напечатано: «Призывной лист».
Попав в первое военное учреждение, я в первую же минуту испытал то ощущение хаоса, которое преследовало меня потом в течение долгих дней и месяцев в Маньчжурии во время этой несчастной войны.
Военный портной в течение 24 часов сшил мне мундир и вскоре я был представлен главному врачу моего госпиталя и мне было предложено каждый день приходить в казармы, принимать людей, лошадей и имущество.
Каждый день людей выстраивали на плацу и крупными цифрами мелом писали на груди каждого номер части и рассылали по пустым казармам.
Люди приходили из бедных губерний тощие, изморенные долгой работой и старые. Для военно-врачебных заведений, по мнению законодателя, не нужны были молодые силы. Около 15% набранных в мой госпиталь людей были возвращены во время войны в Россию, как страдающие хроническими болезнями и неспособные к несению службы.
Лошади также поступали больные, слабые и разбитые, но все, что ни попадало по призывному листу оказывалось годным.
Мы должны были довести до Харбина людей, лошадей и медицинские принадлежности.
Через месяц настал день отъезда. Люди пьяны: родственники, знакомые и посторонние печальники четвертями суют в вагоны водку. Солдаты напились, охмелели, шатаются, кричат, горланят песни. Взвивается рев баб, неистовый рев русских баб! Во время отправления человеческий вой превратился в стихию. Стоял такой невообразимый, чисто животный крик.
Вот, пересекли Оку, вот ровной полосой блеснула под нами Волга. Пошли тихие заволжские степи, идущие к далекому, уже чужому Уралу. Навстречу изредка попадались поезда с больными и ранеными. Вот и красивый туманный Урал. Утром промелькнул мимо нас столб, стоящий на границе Европы и Азии.
«Теперь мы в Азии!»
Поезд стал тихим: пьяных более не было.
Переехав Байкал, мы переступили таинственную грань и часто потом, в Маньчжурии, думая о далекой родине, мы вспоминали, что она «за Байкалом…»
Подъехали к первому китайскому городу. Он обнесен глиняною стеной с бойницами. Населения нет – бежало. Возле храма валяются головы богов. Остались мелкие купцы, которые перенесли свои лавочки к железной дороге и бойко торгуют.
Прибыв в Харбин мы нашли нужного полковника и представились ему. Оказывается, у него было все нужное для госпиталя, кроме врачей, и он недоумевал: зачем нас послали?
Расположили нас за кладбищем на поле. Шел дождь, и топкая маньчжурская земля превратилась в вязкую, глубокую грязь. Мы нашли ряд ям от прежних палаток, которые наполовину были в воде. Натянув палатки, начали лопатами выбрасывать из ям воду и грязь. В это время пошел снег, а к вечеру завыла жестокая снежная буря.
Но, костер было не из чего развести, поэтому пришлось искать топливо. Так набрели на товарищей, пришедших на два дня раньше нас. Они точно также мерзли, но у них было преимущество – дрова, которыми они дружелюбно поделились.
Какой-то солдатик набрел на стог сена и все поочередно стали таскать его в свои ямы. Дрова и сено кидали посредине палатки и зажигали. Потом сидели в этом дыму, копоти и угаре, захлебываясь от удушья и отогреваясь.
Моих палаток было восемь по 12 человек. Ночь стояла морозная и несколько человек заболело. Так как палатки в таких условиях оказались бесполезными, то начали копать землянки. Люди бродили по городу и собирали доски, жерди. Потом появились печи, входные двери, а у более затейливых даже окна.
Каждый день несколько раз к нам доносились разорванные ветром обрывки похоронных маршей. «Хоронят офицера» - говорили мы сначала. Потом надоело.
Нас торопливо требовали в Мукден. Глухой ночью мы отбыли и на второй день прибыли к месту. Заспанные люди выводили лошадей и скатывали возы. Нам дали 210 кроватей и 210 столиков, но средств для перевозки этого груза не было. Решили сложить все в кучу и поставить часовых, пока не найдем места для остановки.
Темно. Дует ветер. Я подъехал к ближайшему огню спросить, как проехать этап. От костра шел едкий, противный смрад. Горели не дрова, а кости убитых животных. Казалось, что у костров греются не наши серые, покорные люди, а… людоеды…
Сначала мы устроились на ровном поле против этапа. Там и сям разместились небольшие отряды: те, что ночью грелись у костров. Все они спали на морозе, на земле, и не обращали на это внимания. Затем, в этот же день нас двинули к Мудену и разместили на его окраине, за глиняными воротами.
Нам дали здание госпиталя, которое стояло недалеко от вокзала. Стоял бесснежный маньчжурский ноябрь. Мимо нас по звонкой замерзшей земле катились повозки: груженые - на юг; пустые – на север. Шли люди здоровые и сильные – на юг; больные, укутанные, перевязанные, искалеченные - на север. Движение шло непрерывно и от него поднималась мелкая зимняя пыль.
На носилках вносили тяжело больных. На них лежит серый, закутанный человек. Рядом – винтовка. Недвижно лежит и лица не видно: закутано башлыком. Страдает ли под этой серой, обмерзлой оболочкой теплое человеческое тело… или уже отстрадало? Не видно…
Помню ночью… Горят лампы. Длинным рядом они висят вдоль всего госпиталя. В четыре ряда стоят кровати. От них идет густой запах пота, несется храп. Вся палата полна храпом, в его тяжелые аккорды вкрапывается стон, и последнее холодное икание. Вот рвется крик бреда… Кто-то во сне переживает минуты смертельной опасности и кричит, кричит и мечется на соломенном тюфяке. Вот льется тихий шепот молитвы…
Попадали к нам и раненные пленные японцы. Они удивляли нас тем, что все были одеты одинаково, по форме, и были чисты. Возле кроватей, занятыми пленными, стояли часовые, независимо от того может ли враг подняться с постели или нет. Какие мысли возникают в голове часового, когда он смотрит как умирает враг, которого он стережет?!
Перед нами на запасном пути железной дороги стоял поезд главнокомандующего, составленный из пульмановских вагонов. Окна его, по вечерам задергивались тяжелыми шторами; работала динамо-машина; блестели электрические лампочки. Это был дворец среди нищеты.
Вскоре до нас дошла весть о падении Порт-Артура. Сломалось! Рухнуло, придавило на душах! Сколько пролито крови! Ведь это недалеко… две – три сотни верст… Скоро будет бой…
Генералы посещали нас непрерывно, они были убеждены, что мы не знаем, как вести дело. Поэтому, учили врачей медицине; кашеваров – варке пищи; хлебопеков – месить тесто. Они входили в больницу, работающую на всех парах и, придравшись к какому-нибудь пустяку, вроде грязного полотенца, которым только что вытерся пришедший с позиции человек, устраивали форменные скандалы всему персоналу госпиталя и уходили довольные своею распорядительностью.
Тогда, когда голова изнывала от вопросов как бы лучше поставить дело облегчения страданий – они приходили и злобно кричали, что все подушки должны лежать на кроватях так, чтобы завязки наволок были обращены в одну сторону.
Встречая генерала, мы видели в нем не начальника, к которому можно обратиться с просьбой о помощи, а старого человека, страдающего манией величия.
На Рождество вместо елки был вырублен громадный можжевельник. Кругом можжевельника развесили китайские фонари; на дереве горели красные американские свечи, блестели золотые безделушки.
Чтобы развеселить больных пригласили фокусника китайца. Первые ряды зрителей лежали на носилках, за ними серой стеной стояли больные, переносящие свои страдания стоя. Из их темной массы вырывались белые пятна бинтов, схвативших руки, плечи, увенчавших головы.
Однажды утром мы неожиданно получили приказание немедленно передать наш госпиталь прибывшему отряду Красного Креста и двинуться вперед на правый фланг в распоряжение инспектора госпиталей армии генералу Солнцеву. На следующий день наш обоз потянулся на юг в деревню Сухудяпу.
11 января стояла невообразимая суета. Когда наступила свободная минута, становилось жутко: кругом тишина, здоровые люди и тихое поле, а мы… готовим перевязки, приют для искалеченных, пищу для голодных, могилы для мертвых. В этом расчете была чудовищная жестокость войны.
Солнце вставало и с каждой минутой бой у Сандепу разгорался…
Но, раненых не было… их не было и на следующее утро, хотя поле выло от бесчисленной массы металла в воздухе. И, ни одного человека, - ни всадника, ни повозки не видно в нем!
Глубокой ночью госпиталь ожил. Воцарился хаос. Легко раненые сами вылезали, блуждали по фанзам и ложились, где находили место, а люди, лишенные возможности подняться и двинуться, лежали на морозе и жалобно стонали сквозь зубы: «Холодно!»
Работали всю ночь. Утром был подан поезд; приказали как можно скорее освободить госпиталь для приема новых партий. Вагоны были переполнены, но начальство требовало, чтобы наша партия была посажена. Уже посаженные не открывали дверей вагонов, боясь лишиться дорогого тепла. Приходилось чуть ли не силой открывать каждый вагон, чтобы поместить в нем еще несколько человек.
Проходящие говорили нам, что убитых и раненых много, что один корпус выбыл из строя.
Через два-три дня работа кончилась. Узнали мы, что наши отступили, генералы переругались и командующий, самовольно покинув нашу армию, поехал в Петербург, что бой бессмысленно сорвался, а те несчастные, которым мы оказали приют и помощь – были жертвами вопиющей «ошибки».
Затем наступило затишье – работы не было. Приезжали новые части и через месяц не было заметно бреши, оставленной преступным боем у Сандепу.
Китай праздновал день своего рождения. Здесь не принято праздновать день рождение человека. Новый год – это день рождения сразу всех китайцев.
А вскоре начался Мукденский бой. Мимо нас в тыл торопливо потянулись обозы. Дошел темный слух, что в зарослях за рекой появились неприятельские разъезды. Нам велели приготовиться к отступлению. За деревней столпились обозы, перегородив друг другу путь. Вдруг, появились повозки раненых за этот день. Много, много их в темноте… Даже на следующий день перевязочная продолжала истерично работать.
Нам было приказано отправить раненых и выйти из деревни, где вскоре загорелось интендантство. Началась канонада оставленного Сухудяпу.
Вдруг громадный, золотой репейник вырос над нашей деревней. Багровым, невиданным светом озарил он громадную равнину, выкинул бешеный вихрь искр в пустое небо...
Мы попали в отступающую пехотную часть. Люди еле бредут, шатаясь… Иногда из небрежно закинутой на плечо винтовки вырывается неожиданный выстрел.
Холодно. Все больше костров зажигается. В темноте – крики, неистово ругаются. Не понимают куда идут… Заблудились… Все пошли на Мадяпу, мы свернули направо к Мукдену. Невозможно ехать верхом, хочется спать. Шатаюсь в седле и мерзну… Не хватает трех повозок и скота. Пропали, верно…
Справа линия железнодорожной насыпи. По ее гребню идут пустые товарные поезда. Но меня не обманешь! Эти поезда везут груды израненных человеческих тел. Лежат друг на друге, придавленные, сжатые… Стонет внутри этих ящиков страшный товар…
В Мукдене остановились при госпитале. На утро поехал закупать продукты. Теперь на улицах мало наших повозок, мало русских – все желтолицые. Но как зашевелился китайский муравейник! Они смотрят вдаль – туда, откуда несется вихрь боя и ждут. Они улыбаются. Говорят спокойно. Они знают. Прекрасно знают!
На следующее утро сказали, что, может быть, придется работать здесь. А бой шел по всей линии: на севере, на западе и на юге… только восток молчал. И все-таки вечером обоз двинулся к холмам и расположился за ними. Нам дали 12 землянок. В землянке было темно, по бокам прохода земляные нары, накрытые тонким слоем гаоляна. По телу поползли вши.
Мы не успели осмотреть землянки полностью, как уже прибыла первая партия раненых. Перевязочной не было – повязки накладывали там, где лег раненый. Поток искалеченных людей увеличивался, но что мы могли сделать для 600-700 раненых?! А их все подвозили, и они заполняли землянки.
Наступил рассвет, а транспорты все подходили. Помню привезли красавца капитана. Осколок гранаты пробил насквозь его грудь и на новой шинели зияла красная звезда. – Из нее торчали разбитые кости. На пуговице шинели, рядом со страшной звездой была надета записка «Похороните почетнее».
Утром приказали отправить на север сестер, а самим остаться здесь и, если нужно будет, сдаться в плен вместе с больными. Через два часа поступило новое приказание: быть готовым к немедленному отступлению. Через час приказание отменено новым: «работать до последней минуты».
Тела скончавшихся повезли к братской могиле на возах. Сбоку повозки кажутся нагруженными кучей тряпья. Из серой массы кое-где высовывается рука, носок сапога.
Служители госпиталя изнемогли. Никого не дозовешься, приказаний не понимают, забывают. Устали…
Ночью японцы откроют огонь по вокзалу и нашему городу.
«Немедленно перенесите больных в госпиталь, стоящий у вокзала, соберите всех легко раненых и выступайте на север. Скорее!»
Как передать слезы и ужас тех, кого мы переносили к вокзалу, не брали с собой?! Все хотели идти, идти во что бы то ни стало!
Черною лентой двинулась вереница повозок по мерзлой дороге. Один за другим на север шли поезда. Они были переполнены человеческими телами не только внутри: крыши, буфера, площадки, паровоз – все, как тестом, - облеплено серой массой тел. Они стояли, лежали, висели…
Все бежало!
Начался короткий артиллерийский обстрел, от которого началась паника – все обозы помчались в разных направлениях опрокидывая друг друга...
Идем несколько дней. Остановились кормить лошадей. Впереди странная станция: окна разбиты, все внутри опрокинуто, на полах спящие тела, а на платформе - трупы. Это их из поездов выкинули! Они здесь останутся: им отступать уже поздно.
Когда стемнело – свернули с дороги, отпрягли лошадей. Холодно. Забрался в повозку. Заснул. Говорят, всю ночь кричал, кричал… Все мне колокола мерещились. Звон! И я будил соседей, спрашивал, где звонят? Не помню этой ночи.
Вскоре удалось переночевать в тепле в г. Каю-ань. Когда из него выезжали через старые ворота на площадку перед городом, то видели голое тело только что казненного хунхуза. Мы проехали равнодушно. В это морозное утро не удивила нас полоска чужой крови: мы видели реки родной!
Дальше мы останавливались на ночлег то в поле, то в деревнях.
Утром 7 марта мы подошли к Гунчжулину. Нас сразу поместили в землянки и приказали начать работу.
По железной дороге продолжали идти поезда, подвозя здоровые, сильные тела. Жестокая рука чудовища вливала новую, свежую кровь, вместо вытекшей, запекшейся. Каждый день к нам приносили страдающих людей. Мы помогали им и отправляли на север недужных: гнали назад, на родину темную, испорченную, венозную кровь.
Весна перешла в лето. Выбиваясь из сил, тащили мы свои клади, топя лошадей и повозки в разлившихся ручьях, размытых ложбинах.
Дошли до нас известия о Цусиме. И там смерть!.. Повеяло концом войны, а будни шли.
Началась бумажная война, игра в солдатики. Начались начальственные объезды, смотры и разносы. Не отданная зазевавшимся солдатиком «честь» вызывала бурю. Они ездили, чтобы делать «указания» и наполняли своими глубокомысленными замечаниями длинные листы приказов, - служащих оправдательными документами их деятельности.
Медленно тянулись переговоры о мире. В госпиталь все чаще попадали по нелепому случаю: то пьяный офицер свалился с поезда и ему отрежет ноги; то спившийся от тоски казак; то дипломат, заразившийся черной оспой; то умирающий хунхуз, приговоренный к расстрелу.
От бесцельности с каждым днем становилось больше произвола, насилия, самодурства и хищничества.
Наконец-то мир заключен, но предстояло еще дождаться ратификации.
Началось бессмысленное махание кулаками по воздуху. Старые генералы, показавшие свои силы под Мукденом, начали бить себя «в перси» и требовали немедленно восстановления кровью поруганной чести родины и армии.
После ратификации армия двинулась на зимние квартиры, а по стране прошлась забастовка. 17 октября был выпущен манифест.
- По словам японского историка Окамото Сюмпэя, «это была крайне неуверенная победа, так как потери Японии достигли 72 008 человек» . Маршал И. Ояма доносил в Токио, что его войска не имеют ни людей, ни боеприпасов, чтобы дальше противостоять могущественному противнику, силы которого увеличивались с каждым днем.
Т.е., Россия смогла выстоять, в основном, благодаря людскому ресурсу...
#русско японская война #битва при мукдене #воспоминания о войне #1904-1905 #Сухудяпу #война
Рассказ офицера о немецкой разведке в Первую Мировую войну.
Русская смекалка против турецких броненосцев на войне 1877-78гг.
Ушла на фронт вместо другой. В Кенигсберге, буквально, ходили по трупам.
Князем раньше называли обычного сторожа.