Было уже около четырех часов дня. Игорь изрядно устал. Кроме того, очень хотелось есть.
Домик Симаковых оказался одним из последних, уже в самом лесу, и калитка выходила на небольшую поляну.
Игорь сразу угадал Симакова в худом, усатом человеке, сидевшем на скамье у калитки, с маленькой девочкой на руках.
Узнал, видимо, его и Симаков. Он неловко поднялся, обхватив девочку рукой, и махнул Игорю.
— Вы, наверное, так-эдак, меня отыскиваете, — чуть заикаясь, сказал он. — Симаков я.
— Точно, Иван Спиридонович, вас и отыскиваю, — улыбнулся, подходя к нему, Игорь. — Здравствуйте.
— Ну, в дом прошу.
— А может, на скамейке посидим? Хорошо у вас тут, как на даче. И тень вон какая.
— Можно и тут, — согласился Симаков. — Вот только, так-эдак, дите бабке отдам. Молодые-то наши, значит, в отпуск, а мы с бабкой, так-эдак, маемся вот, — и он любовно погладил девочку по русой головёнке. — А вы сидайте, сидайте, — закончил он, указав на скамью. — Я сейчас.
Неожиданно лёгкой, какой-то даже летящей походкой он направился к дому, прижимая девочку к себе и словно не ощущая её тяжести.
Через минуту Симаков вернулся, опустился рядом с Игорем на скамью и закурил, перекинув ногу на ногу и упёршись локтем в колено.
— Насчёт чего же, так-эдак, разговаривать будем? — спокойно, без тени любопытства спросил он.
— Да, вот насчёт Лучинина, — негромко сказалИгорь, словно извиняясь за столь скорбную тему предстоящего разговора.
— Понятно, — кивнул головой Симаков и снова спросил: — Из Москвы, выходит?
— Из Москвы.
— Понятно, — повторил Симаков, сдувая пепел с коротенькой, измятой сигареты.
— Что же это с ним случилось? — спросил Игорь. — Как думаете, Иван Спиридонович?
— Думаю, как он мог, так-эдак, на себя руки наложить? — досадливо произнёс Симаков. — Ив голове это никак не помещается.
— Ну, а все неприятности? С другой стороны — Филатова…
Симаков вдруг резко повернулся и строго, даже сурово сказал:
— А вот она здесь, так-эдак, ни при чем.
— Я не о том хочу сказать.
— Сказать, может, хотите не о том, а думаете о том, раз дознались, — возразил Симаков. — Так я о том вам сразу скажу. Чтобы потом не возвращаться. Таня — чистейшая душа, чистейшая. Я её, так-эдак, вон с каких пор знаю, — он протянул заскорузлую ладонь над землёй. — И от той своей любви она мук приняла ох сколько. И он её, кажись, полюбил… Но семью его разрушать она не хотела. Уволиться решила, из города нашего уехать, это вот да. Хотела. Но чтоб через это он жизни себя лишил, так-эдак, — не поверю. Сильный был человек, Евгений Петрович, добрый человек, вот как я скажу.
Он смял между пальцами окурок сигареты, далеко отбросил его в сторону и огорчённо добавил: