Охота на ниндзя
«Макс, это ты?» — «Да, я». — «Ни фига себе! Баллонами на стенах!» — «Ну да». — «Макс, это обалденно! Это шедеврально! Это так красиво! Ты прям в точку попал!» — «Да нет, это еще наброски, еще тренируюсь».
В июле 2016-го в поселке Мариинский Рейд Ульчского района Хабаровского края стояла сорокаградусная жара. Уличный художник Максим Смольников приехал на лето к родителям и взялся за дело — притащил к кирпичной стене бывшего ДК лестницу, несколько дней приходил с банками красок и баллончиками и рисовал. Получилась огромная, ярких цветов рыба осетр. Эта рыба — почти что символ Нижнего Амура, где ее начали вылавливать еще до революции, пока в 80-х не ввели окончательный запрет из-за того, что осетров в реке почти не осталось. Рисунок до сих пор там, и все жители знают, что его автор — сын их соседей Смольниковых.
«Дома у родителей остался блокнотик, где он рисовал динозавров, воинов, мифические существа. Когда он был студентом, приезжал, делал гелевой ручкой какие-то зарисовки, они всегда были очень мелко прорисованы», — говорит младшая сестра Максима, Маша Смольникова.
Художница Ника помнит, что первую работу Максима увидела, когда ехала с мужем на машине. Она тут же попросила остановиться и выбежала рассмотреть поближе. «На интуитивном уровне [понравилось]. Очень держит внимание то, что ты видишь работы художника и чувствуешь эту искренность. Не знаю… я что-то родное почувствовала», — вспоминает Ника.
Работы Хадада особенно ценны для Хабаровска, потому что в городе слабо развита культура стрит-арта и он кажется «более скучным», чем, например, вечный конкурент и сосед Владивосток, считает урбанист и блогер Александр Колбин.
«Хабаровск — город военных и чиновников, поэтому он очень вычищен по красным линиям и обшарпан, обтрепан в тех местах, где не видно. Стрит-арт из города активно вычищается, многие работы, особенно неофициальные, закрашиваются», — говорит Колбин.
Они пришли сразу после праздников, 11 мая 2021-го в 6:50 утра. Железную, на двоих с соседями, дверь начали ломать двумя гвоздодерами. Настойчивый стук: «Откройте немедленно, а то мы вам выломаем двери!» Одиннадцать человек: два следователя, два оперативника, три омоновца, два понятых, сотрудник ФСБ и помощник следователя.
Смольникова обвиняют по статье «Оправдание терроризма» за пост во «ВКонтакте» 2018 года, в котором Максим высказался о поступке студента-анархиста из Архангельска Михаила Жлобицкого. 31 октября 2018 года семнадцатилетний Жлобицкий взорвал бомбу в здании регионального управления ФСБ. Он погиб, три сотрудника ФСБ были ранены.
Света [девушка Максима]говорит, что после появления новости об уголовном деле против Максима были люди, которые писали в комментариях, что его рисунки опасны и никогда им не нравились.
Софья Коренева из «Таких дел» в своем репортаже рассказывает историю уличного художника Максима Смольникова. Его работы под псевдонимом Xadad хорошо знают жители Хабаровска: в городе больше сотни картинок с героическими человечками, борющихся в разные времена и в разных странах за свободу и справедливость. Однако, после того, как Максима обвинили по статье «Оправдание терроризма», хабаровчане от него и его граффити отвернулись.
Готовься к войне
В 7.10 — зарядка. В это время даже банальные 500 метров трусцой по стадиону вызывают у большинства щемящее чувство безысходности, но каждое утро, спускаясь к курилке у казармы, я для бодрости кричу: «Доброе утро, Вьетнам!». Еще поднятию боевого духа помогает призыв на зеркале у выхода: «Воин, заправься!» Воину хочется спать, кота и замуж.
Ну а потом по программе: всех везут на полигон, заставляют ползать на коленях в мешках, поливают «бараньей кровью». Под конец всех загоняют в яму и допрашивают: имя, фамилия, зачем приехал, где документы… Позже оказывается, что далеко не все, даже самые сильные, выдержали эту «демо-версию» плена.
Лежу мордой в землю, жду, когда развяжут. И чувствую, как «бандит», следящий, чтобы пленники не уползли в закат, тихонько гладит меня по голове.
Вечером на психологическим разборе нам расскажут, что в таких ситуациях важно чувствовать людей вокруг и заботиться о тех, кто рядом (даже банальное прикосновение дорогого стоит).
Женщинам даже в таких «санаторных» условиях сложнее. Как бы это забавно ни звучало, в определенные периоды, лучше быть поближе к кухне, пропитаться запахами еды, чтобы захватчики подсознательно тебя ассоциировали с домашним очагом, детьми, уютом…
— …Так что, девочки, эта недоеденная булка у меня на тумбочке третий день неспроста лежит! Действуем по инструкции! Это «на красный день», так сказать. Сказали борщом обмазаться — значит, борщом! — заявляю я, потрясая черствеющим пирожком. Почему-то это кажется жутко смешным. Многое из того, что мы здесь делаем, в мирной жизни смахивает на бред.
А еще многие из нас явно переоценивают свои физические и психологические ресурсы. Мы все через одну «жесткие», «на спорте» и «хотим на войну» (в основном, будем честны, чтобы доказать собственную крутость). Стараемся козырнуть знаниями военной лексики и ценными навыками, чем вызываем в лучшем случае улыбку у военных и врачей. Гордимся своими занятиями каким-нибудь боксом (вот уж что поможет!). Широкими шагами рассекаем по казарме в берцах, длинной рубахе, с распущенными волосами. Но половина девочек ужасается густоте мата на захвате и говорит, что «было жестко». Но стоит помнить, что каждый из этих парней убил бы любого из нас ударов за пять. Да и бранятся они довольно сдержанно. Просто кто-то из девочек внезапно узнал, что война — это несексуально, некрасиво и вообще там матом ругаются.
С 2006 года в разных городах России, а в этот раз — во Владивостоке, проходят курсы подготовки журналистов, работающих в условиях боевых действий. Корреспондент «Новой газеты» Валерия Федоренко прошла это небольшое обучение вместе со своими коллегами и рассказала в интересном репортаже о том, как все было. Например, на реальной войне журналисты — обуза для солдат, смартфон с собой в зону боевых действий брать нельзя, синий бронежилет слишком приметный, и не надо ни в коем случае надевать никакого камуфляжа, формы или футболок с надписями.
Мы — Украина. Помнят ли это в Киеве?
«Власти говорят, что должна с нашей стороны быть "картинка". Витрина: чтобы люди "оттуда" захотели обратно! Но какая же это витрина… посмотрите хоть на дороги — яма на яме!» — всплескивает руками местная жительница.
Дороги в Войтово были плохими и до войны, но после того, как в 2014–2015 годах по ним проехали БТРы и танки, они превратились в сплошные ямы. С тех пор все так и осталось.
«А на 200 человек государство не будет искать миллионы», — тоскливо говорит бабушка, плотно завернутая в красный махровый платок.
Большинство жителей Войтово — пенсионеры. Это порождает еще одну проблему, характерную, впрочем, для всей Украины — дефицит наличных средств: получая по 1700 грн выплат, люди не могут даже дрова заказать.
«А уже холодно, топить надо. Машина дров за месяц уходит, а это две тысячи гривен, — говорит бывшая учительница школы. — Я дважды за время войны заказывала уголь, но машина просто не доезжала».
В Войтово закрыта школа и нет своего медпункта, хотя раньше в одной из комнат местного Дома культуры располагались «доктора мира» — медики из международной гуманитарной организации «Врачи без границ». Пару лет назад в здание «заселились» ВСУ и медпункт пришлось закрыть — по международному гуманитарному праву, подобные организации не могут делить одно помещение с военными.
Марина Яковенко из «Вестей» отправилась в поселок Войтово около города Счастье на подконтрольной Украине части Луганской области, где нет ничего, кроме двух магазинов, клуба, кладбища и позиций украинских военных.
Мы считаем этот репортаж особенно важным, поскольку «Вести» — одно из последних украинских изданий, которое в тяжелых условиях тотального закрытия критикующих власть СМИ и массовых уголовных преследований журналистов, старается сохранять объективность. Редкий случай, когда мы можем посмотреть на жизнь в прифронтовой зоне Донбасса с украинской стороны, но без националистической и милитаристской пропаганды.
Это ваш дом
«Когда я вот в эту струю всю попал, я охренел, на самом деле, сколько добра в этом мире. Люди друг другу помогают. Ну и я так же стараюсь, вещи сюда приношу, жилье помогаю найти, — говорит Костя. — Как-то много связей образовалось, все последние ребята через меня нашли жилье. У нас программа такая — надо помогать!»
В числе консультантов «Дома на полдороги» есть его выпускник Константин Коснов. Он был третьим клиентом, который заехал в квартиру на Металлистов, и с тех пор уже больше двух лет остается трезвым. До этого у Кости были огромные проблемы с алкоголем.
«В двадцать один меня посадили. Отнял тысячу двести рублей, — рассказывает Артем. — Когда освободился, даже сигареты не курил, качался, восемьдесят два килограмма весил, я сейчас килограммов шестьдесят восемь вешу. Здоровый был. И думаю такой: всё. После лагеря работал, с девочкой жил. Но с ней там туда-сюда, и меня понесло опять».
«Туда-сюда» — это он о расставании. Девушка бросила Артема в его день рождения в 2018 году, а он пошел во все тяжкие. Говорит, что просто хотел «утолить потерю, залить, а вышло как-то совсем печально». Вскоре он уже жил у «друга-наркомана», потом — у зависимой девушки и сам активно употреблял все, что попадалось под руку. А в итоге снова попал в тюрьму, на этот раз за нападение на сотрудников полиции.
«Само заболевание затрагивает все жизненные сферы — и наносит ущерб всем жизненным сферам, — объясняет Виктория Урсова. — Поэтому и в лечении требуется холистический подход, то есть целостный. Мы используем двенадцатишаговую программу, но у нас еще и психотерапия, причем довольно-таки регулярная и сильная, к шагам не имеющая никакого отношения, и социальная реабилитация».
В России работают сотни реабилитационных центров — платных и бесплатных, опирающихся на двенадцатишаговую программу, религиозных и других. Но ни один из них в реальности не может дать гарантии выздоровления, процент остающихся трезвыми клиентов обычно не превышает четверти выпускников, и даже это — большая победа, потому что вылечиться от химической зависимости практически невозможно, люди в стабильной ремиссии, не употребляющие годами, остаются именно «выздоравливающими», а не «здоровыми».
Химическая зависимость часто делает человека фактически бездомным. Даже при наличии жилья он не может вернуться в знакомый район сразу после реабилитации — слишком велик риск сорваться. Илья Семенов и Валерий Зайцев из «Таких дел» побывали в «Доме на полдороги». Это проект организации «Ночлежка», который появился еще 20 лет назад. Он работает в Санкт-Петербурге для того, чтобы помочь людям пройти путь выздоровления до конца. Летом 2019 года его перезапустили с новым составом специалистов и новой методологией.
Смертоносные джунгли на пути в Америку
«Я хочу начать все сначала», — говорит Ромен. Автомеханик уверен, что его навыки нужны и в США. Он приехал сюда со своей женой и трехмесячной дочерью Касуми.
Ромен говорит, что в последнее время жизнь в Чили стала труднее, а настроение в стране стало более враждебным. Он рассказывает, как люди говорили ему: «Уезжай домой, ты отнимаешь у нас работу». Кто-то даже назвал его «террористом» в автобусе, вспоминает он. По его словам, при новом консервативном правительстве в стране стало сложнее продлить вид на жительство. Ромен также потерял свою постоянную работу во время пандемии и был вынужден полагаться лишь на временную.
Самая опасная часть пути для Ромена и его маленькой семьи будет впереди. Сразу после пересечения залива Ураба им придется войти в джунгли, тропические леса Дарьен, соединяющие Колумбию и Панаму. Им предстоит шестидневное пешее путешествие через опасный лес, в котором легко заблудиться. Где некоторые погибают от истощения и остаются лежать в джунглях, в окружении бурных рек, ядовитых змей и диких пум.
С незапамятных времен природа здесь убивает людей словно мух, но люди — самые опасные из зверей в Дарьене, ведь этот маршрут также используется для транспортировки наркотиков. С колумбийской стороны границы джунгли контролирует печально известный клан дель Гольфо, который также занимается контрабандой людей и незаконной торговлей органами. А на панамской стороне на семьи нападают вооруженные банды, грабят, насилуют и убивают.
В этом году около 90 000 человек, преимущественно гаитянских беженцев, направляясь в США, попытались пересечь Дарьенский разрыв. Это джунгли между Колумбией и Панамой, которые считаются одним из самых опасных в мире маршрутов для мигрантов. Не всем удается выбраться живыми.
Корреспонденты DER SPIEGEL Nicola Abé и Santiago Mesa посетили пункт из которого беженцы отправляются в это опасное путешествие и лагерь, принимающий тех, кого выпускают джунгли, чтобы рассказать миру о полном смертельных опасностей пути, который проделывают эти несчастные люди и о том, что толкает их на него.
«Репортёр» подготовил для Вас перевод их потрясающего репортажа — его полный текст читайте здесь.
#ОбзорРепортажей