И когда та, наконец, вошла в кабинет, он быстро и взволнованно спросил: — Ну что, можно? — Можно. Идите. Третья дверь налево. Только помните, пять минут. Не больше. Сама приду и выгоню. Учтите. Виталий и вслед за ним Томилин вышли в коридор. В узкой светлой палате стояли четыре койки. На одной из них у окна лежал перевязанный, очень бледный, с синими кругами под глазами, неузнаваемо осунувшийся Булавкин. Он молча следил за вошедшими. Остальные койки были свободны. Виталий и Томилин уселись рядом на противоположной койке, и Виталий тихо, спокойно, так, как учила его накануне Тамара Анисимовна, сказал: — Расскажи, Сергей, все, что ты хотел нам сообщить там, в гостинице. Дрогнули ресницы на бледном лице, глаза Булавкина вдруг затуманились слезами, и он еле слышно прошептал: — Все… скажу… А сам… отстрелялся… кажись… Когда Игорь утром пришёл в горотдел, дежурный доложил: — Почта из Москвы, товарищ капитан. На ваше имя. И протянул толстый конверт. — Ко мне придут, — предупредил Игорь. — Я