Книга по атомной теории, также классическая; четыре сложных математических и экспериментальных тома о том, что он назвал психофизикой—многие люди считают, что Фехнер практически основал научную психологию в первой из этих книг; том об органической эволюции и две работы по экспериментальной эстетике, в которых, как считают некоторые судьи, Фехнер заложил основы новой науки, должны быть включены в число этих других выступлений. О более религиозных и философских трудах я немедленно расскажу подробнее.
Весь Лейпциг оплакивал его, когда он умер, ибо он был образцом идеального немецкого ученого, столь же дерзко оригинального в своих мыслях, сколь и некрасивого в своей жизни, скромного, добродушного, трудолюбивого раба истины и учености, а также обладателя замечательного литературного стиля народного рода. Поколение материалистов, которое в пятидесятые и шестидесятые годы называло его спекуляции фантастическими, сменилось поколением с большей свободой воображения, и Прейер, Вундт, Паулсен и Лассвиц теперь могли говорить о Фехнере как о своем учителе.
Его разум действительно был одним из тех многочисленных организованных перекрестков истины, которые лишь изредка посещают дети человеческие и с которых ничто не находится ни слишком далеко, ни слишком близко, чтобы его можно было увидеть в должной перспективе. Самое терпеливое наблюдение, самая точная математика, самая проницательная проницательность, самое гуманное чувство процветали в нем в самых широких масштабах, без видимого ущерба друг для друга. На самом деле он был философом в "великом" смысле, хотя его гораздо меньше, чем большинство философов, интересовали абстракции "тонкого" порядка. Для него абстрактное жило в конкретном, и скрытым мотивом всего, что он делал, было привести то, что он называл взглядом на мир при дневном свете, во все большее доказательство того, что взгляд при дневном свете таков, что вся вселенная в ее различных пространствах и длинах волн, исключениях и оболочках, повсюду жива и сознательна. Потребовалось пятьдесят лет, чтобы его главная книга "Зенд-авеста" перешла во второе издание (1901). "Один глоток, - весело пишет он, - не делает лета. Но первая ласточка не прилетит, если не наступит лето; и для меня это лето означает, что мой дневной вид некоторое время будет преобладать".
Первородным грехом, согласно Фехнеру, как нашего популярного, так и нашего научного мышления является наша закоренелая привычка рассматривать духовное не как правило, а как исключение среди природы. Вместо того, чтобы верить, что наша жизнь питается грудью великой жизни, что наша индивидуальность поддерживается великой индивидуальностью, которая обязательно должна обладать большей сознательностью и большей независимостью, чем все, что она порождает, мы обычно относимся ко всему, что лежит за пределами нашей жизни, как к куче шлака и пепла только жизни; или если мы не верим, что наша жизнь-это жизнь. веря в Божественный Дух, мы представляем его, с одной стороны, бестелесным, а природу-бездушной, с другой. Какое утешение или покой, спрашивает Фехнер, может прийти от такой доктрины? Цветы увядают от его дыхания, звезды превращаются в камень; наше собственное тело становится недостойным нашего духа и опускается в жилище только для плотских чувств. Книга природы превращается в том по механике, в котором все, что имеет жизнь, рассматривается как своего рода аномалия; между нами и всем, что выше нас, зияет огромная пропасть разделения; и Бог становится тонким гнездом абстракций.
Великим инструментом Фехнера для оживления взгляда на дневной свет является аналогия; на всех его многочисленных страницах нет рационалистических аргументов—только рассуждения, подобные тем, которые люди постоянно используют в практической жизни. Например: Мой дом построен кем-то, мир тоже построен кем-то. Мир больше, чем мой дом, он должен быть больше того, кто построил этот мир. Мое тело движется под влиянием моих чувств и воли; солнце, луна, море и ветер, будучи сами по себе более могущественными, движутся под влиянием некоторых более могущественных чувства и воля. Я живу сейчас и меняюсь от одного дня к другому; я буду жить после этого и изменюсь еще больше и т. Д.